Десятки раз я, сломя голову, мчался за Наткой, пытаясь успеть одним из первых, протиснуться между сараями, чтобы хоть краешком глаза живьём увидеть предмет своих мечтаний. Парни постарше оттесняли малышей в сторону, и, не дожидаясь, пока Натка пристроится у забора, начинали дрочить. Малышне же вроде меня категорически запрещалось расстёгивать штаны: «Не дорос, хер отвалится»,- говорили мне. В животе сладко ныло, сердце стучало, рот наполнялся противной слюной, но отвести взгляд от выставленной нам на радость Наткиной пизды не было сил. Натка, дочка нашей дворничихи, росла как трава в поле, общее внимание ей явно льстило, и она с наслаждением, не стесняясь, поливала мочой ссохшуюся землю, нутром ощущая некую власть над мужским естеством своих приятелей.
Из разговоров старших ребят было известно, что «за трёху Натка может дать», и видимо, это были не пустые слова: иногда кто-то из них уходил с Наткой в подвал, понятное дело – «*баться», но в чём состоял смысл процесса, я до конца не понимал. Однако было ясно, что если во дворе за бесплатно можно получить незабываемое зрелище, то за три рубля, представляющие собой баснословную сумму, в подвале должно происходить нечто невероятное. Иногда во дворе появлялись странного вида пугливые мужики, перешёптывались с ребятами, а потом тоже отправлялись с Наткой в подвал. Они были богаты, им всё было можно.
С завистью я следил за ними краем глаза, как бы не обращая внимания и представляя себя на их месте. Несчастье состояло в том, что такую сумму разом я никогда не держал в руках, на завтрак в школу я получал от матери каждый день 10 копеек: 6 копеек стоил пирожок с повидлом и три копейки – чай; оставалась копейка, которая исчезала неизвестно куда. Я понимал, что накопить трёшку мне не по силам, это займёт полжизни, оставалось одно – найти или украсть. Хотя бы часть.
На вешалках в длинном коридоре нашей огромной коммунальной квартиры всегда висели какие-то старые платья, пиджаки и пальто; наверху на полках лежали зимние шапки и велюровые шляпы, а в старых, никогда не запиравшихся шкафах, пахнувших плесенью и нафталином, - штаны и вязаные кофты довоенных времён. В этой старой одежде я рылся тайком в поисках забытой меди: мелочь иногда проваливалась за подкладку. Исследовал карманы случайно оставленного гостями в коридоре пальто, и не решаясь взять серебро, стащил пару двушек – это был счастливый день!
Мой дед, живший с нами в той же квартире, был по старости рассеян и забывчив, без особого риска я стащил несколько копеек из его комнаты, пока он ходил в уборную. Болтался у касс в магазинах в надежде поднять оброненную монетку, но торчать у кассы было опасно и неудобно, поэтому всё же основным источником доходов стала жёсткая экономия. Голодать я физически не мог, но чай стал пить без сахара, и таким образом сумма в тайном мешочке медленно, но уверенно росла. Наконец, наступил день, когда дважды пересчитав своё богатство, я убедился, что там ровно 300 копеек, и, спрятав мешочек в карман, отправился к Натке.
Перейти к делу, как оказалось, было совсем непросто. Во-первых, я не знал, что нужно говорить в таких случаях, и что, собственно говоря, ждёт меня там, в подвале; а во-вторых, я боялся свидетелей – старших парней - которые могли просто отнять у меня эти деньги, наложить пиздюлей и навечно сделать меня предметом всеобщих насмешек. Поэтому я долго выбирал момент, когда Натка выйдет во двор одна и никого не будет поблизости. Ждал долго, мешочек с деньгами прятал в квартире, смертельно боясь, что его найдёт кто-либо из взрослых, и все мои планы рухнут: второй раз на такой подвиг я не был способен. Тогда я впервые понял, что мир полон врагов, жаждущих моей крови.
Я подошёл к Натке и молча протянул ей мешочек с деньгами. Она заглянула в него, подержала на ладони. Вроде поняла.
- На хуя мне это железо,- хмуро сказала она.- Ты что, на голову eбанутый?
- Я хочу с тобой... в подвал.
- А мамка тебе разрешила? Сопли утри, мудило. Вот отцу скажу, куда ты меня звал.
Я находился уже на грани отчаяния.
- А я скажу, что ты с мужиками туда ходила, я всё видел.
- Мудак ты.
Угроза подействовала, сообразил я.
- Что я с твоим мешком делать буду? Давай бумажкой.
Я помчался менять мелочь. Сгорая от стыда, я вытаскивал своё богатство: мне казалось, что все понимают, зачем я накопил эти деньги, но никто не хотел возиться с такой кучей мелочи, пока, наконец, в овощном ларьке продавщица не бросила мешочек на весы и протянула мне грязную, смятую зеленоватую бумажку. Натка ждала меня во дворе, одна; она тут же забрала мою трёшку и буркнула: «Пошли, сопля рязанская!»
Я спустился за ней по ступенькам в подвал, наощупь, спотыкаясь, прошёл между поленницами и, когда глаза привыкли к сырому подвальному мраку, различил у стены, в конце прохода, старый гнилой матрас. Натка присела на краешек, я робко стоял поодаль. «Ну?» -сказала она. И тут меня охватил ужас. Я понял, что я СОВЕРШЕННО не понимаю, что сейчас нужно делать. Как в страшном сне, когда тебя вызывают к доске, а ты даже не знаешь, о чём нужно говорить, так и в этот момент я ощутил себя на краю пропасти, в которую я собираюсь шагнуть. Зачем я пришёл сюда? Что я должен говорить? Что с ней делать? Я дрожащими пальцами стал расстёгивать пуговки на ширинке, смутно сознавая, что именно здесь находится золотой ключик к волшебной дверце, но Натка с какой-то презрительной улыбкой посмотрела на меня, я смутился окончательно и бросился к выходу, наружу, к солнечному свету, подальше от пугающего наваждения.
Униженный и опозоренный, я чувствовал себя трусом, даже в какой-то мере предателем; был готов вернуться, но путь назад был отрезан, второй попытки, я понимал, мне уже не дано. Но больше всего на свете я боялся, что Натка расскажет во дворе про мой позор, неделю я не выходил на улицу, однако она не сказала никому ни слова, во всяком случае, жизнь продолжалась, как обычно. Пацаны по зову самки бегали смотреть, как она ссыт, только меня с тех пор среди них уже не было; это, впрочем, мало кого волновало.
Трёшку она мне так и не вернула.
*****
Я сидел в «стекляшке», с тоской глядя через немытые окна на пыльную душную улицу моего детства. Дом наш сломали, сараи снесли, подвалы засыпали, школу мою - где я проучился десять лет от звонка до звонка – закрыли. По пальцам перечесть, кто ещё остался в этих краях из старых знакомых: уехали, умерли, исчезли в болотной трясине времени. Чаще всех попадалась Натка, работающая здесь посудомойкой: в резиновых ботах на босу ногу, волосы грязные, лицо красное, одутловатое, испитое.
Заметила меня в зале, подошла, присела к столику.
-Налей, что ли, не жидись...
Не поворачиваясь, подвинул ей бутылку. Налила сама гранёный стакан до верху, выпила залпом. Помолчали.
-Идём в подсобку, я тебе отсосу по старой дружбе...
Этого мне только не хватало. Я посмотрел на неё и почувствовал, что меня сейчас стошнит. Она угадала в моём взгляде испуг и засмеялась.
-Не бздюм, нас тут проверяют, здорова; давай, за мной ещё должок есть.
Вот сучка, столько лет прошло, а она ещё помнит! А что? Я всегда хотел её выебать, Натку - второгодницу, да всё не складывалось. Дрочил на неё, когда учились вместе, классе в восьмом, наверное. Груди у неё были небольшие, упругие, трусы такие в обтяжку носила на физкультуру, лобок выпирал, не оторваться. Интересно, сейчас тоже выпирает? Даёт ведь за так, за стакан портвейну. Страшновато. Но вспомнил, как когда-то трусливо сбежал из подвала, поднялся.
-Пошли.
В грязной подсобке посуда в шкафах, стол кривой и два стула. На полу ебаться не буду, уж увольте. Натка встала на колени, по-деловому стащила с меня брюки, облизала и в два приёма насадилась под корешок, задышала носом. Ни хера себе, одноклассница, я ей всё по алгебре помогал после уроков, а у самого хуй стоял, какие тут биномы-ньютоны! Потом в сортир бежал, спустить поскорей. Зачем я пришёл сюда? О чём нам говорить? Что я буду дальше с ней делать? Ну вот, пошло, сглотнула, выпрямилась, рот вытерла ладонью.
Я, как воспитанный человек, помог даме подняться; пока я застёгивал штаны, Натка молча безучастно глядела в окно. У меня внезапно создалось ощущущение «момента истины», тонкой ниточки откровенности. Я решился задать ей вопрос, который преследовал меня все эти годы.
- Натка, скажи, вот только по-честному, там, в подвале, тогда, ты правда мужикам за трёху давала?
Натка поморщилась.
- За рупь, дурило, за рупь! А по-честному, я только дрочила им, сосала иногда, кто уж очень просил. Мать всегда говорила: «Береги целку, пригодится!»
- Ну и как?
- Как видишь...
- Так что, она знала что ли?
- Ну а ты как думаешь, ты один такой умный был? Кому я деньги-то носила? В сберкассу? Смешной ты, ей-богу... Оставь, ладно, дело давнее,- устало вздохнула она.
Я смотрел на неё и думал: ну чем я могу тебе помочь? Колесо раскрутилось, не остановишь. Я порылся в карманах, протянул ей четвертной.
- Да ты что, не надо, я же тебе так, по дружбе...
- Бери, бери, купишь себе чего нибудь.
- Пропью.
- Дело твоё.
В дверь подсобки заколотили.
- Натка, сука, опять ёбаря привела, кончай, блядь, пиздой работать, посуды полно!
«Все знают. Как тогда на заднем дворе» - подумал я.
-Может вечером заскочишь в гости, я тут рядом живу,- спросила Натка.
Я замялся.
- Да не знаю, дела у меня...
- Ну как хочешь, а то я тебя обслужу по полной. Отработаю четвертак,- хохотнула она.
Мысли о прощальном поцелуе у меня не было. Под любопытными взглядами обслуги – необычный всё-таки у Натки был клиент – с отвращением к себе я пересёк стекляшку и вышел на улицу.
Вот она какая - осуществлённая мечта! И ради этой жалкой бляди я когда-то наивно копил в мучениях заветную трёшку? Мчался со всех ног посмотреть из-за чужой спины, как она ссыт за сараями? С биением сердца по ночам представлял себе, что там у неё в трусах? Кончал на неё в вонючих сортирах? И что? Не знаю, не знаю, каково ей сейчас, но я почувствовал себя обманутым и разбитым.
Ах, если бы знать тогда, если б только знать...
(С) сеть