September 23rd, 2009

Внешний долг шулера Другораки

Уберите со стойки эту пошлую надпись, или я спорчу вам табло.
Что значит – пива нет, и неизвестно! Тогда зачем вы тут торчите, как поц?
Вот ещё, ничего не поделаешь! Слушайте сюда, что надо делать. Зайдёте на кухню. Скажете Самвелу, что пришёл Ахиллес. Возьмёте четыре литра портера и шесть порций свеженьких раков. Портер вы принесёте со льдом, раков с укропом и в кипяточке.
И можете не извиняться, уже простил.
Причем здесь – наливать в долг? Что вы знаете о долгах, юноша...
Я пью в неограниченный кредит. Вы же не мой банкир, зачем распускать пары? Скажите, какой вы танкер с Аделаиды...
Есть, есть у меня деньги. И совесть есть, особенно до завтрака. Но в долг я никому не даю. Почему я называю Самвела Звиядовича – Самвел? Хороший вопрос, и тоже говорит о долгах...
Сядьте здесь и слушайте сюда. Руки мои уже довольно не те, но они таки заработали себе на обеспеченную старость. Старость – это самое счастливое время. Когда не терпится забыть всё, что случилось в молодости.
Некому сегодня вспоминать про старого Ахиллеса.
А вот в двадцатые годы Другораки вполне звучало, стоило только съехаться в мясоедовском катране у Тигуша игрокам по первому классу... Как – во что играли? В салочки, разумеется!
Малыш, мы играем в покер. Правда. последние годы я обожаю бридж, но этот спорт не требует кисти – скорее, усидчивости разума... Кисти руки бридж не требует, младенец, а не кисти художника.
Ты сомневаешься, что карточный покер – это вид спорта?
Есть у Самвела колода карт? Поищи там, в ящике, под несгораемой ксссой...
Одна нераспечатанная, кажется, ещё должна быть.
Дай сюда. Рубашка цела? Да пусть и не очень: Самвел есть Самвел...
Не графья, на кухне помоемся.
Раздай-ка колоду одной рукой. Не можешь? А перетасовать? А подложить... Ну, скажем, парочку тузов тому лоху, что сидит третий справа? Наколдовать себе королевский покер? И чтобы на полном серьёзе! По-твоему, таки не спорт? Да, это совсем не штанга, идиёт! Может, цирковой фокус?
Ты меня просто расхохотал. Да, я как раз смеюсь...

А ведь тут только азбука.
Арифметика начинается с угадать сумму червонцев, лежащих возле нужного клиента. И сбавить эту сумму практически до нуля. Почему практически? Надо же что-то дать взамен. Например, чувство обретённого житейского опыта.
И капельку денег на утреннего извозчика.
Смогли бы вы взять у человека немножко денег и подождать, пока он скажет спасибо? Вот видите... Вам не дожить до лучших времен, младенец.
Считайте в уме хоть до тысячи, вы всё равно умрёте неучем.
Конечно, если кому-то выпадет попасть в хорошие руки...
Порой и не такое случается.
Мы с Самвелом попали однажды в хорошенькую заваруху, когда чекисты накрыли притон у Доси Забегайло. Началась там беспорядочная стрельба, а я всю эту беспорядочность как раз терпеть ненавижу.
Начиная с революционных времён.
У меня поочередно убираются две домработницы, и обе соревнуются за лучший порядок. Причём наравне со мной. Выигравшей плачу я, проигравшая платит мне... Об остальных подробностей помолчим. Но я всегда при даме, как туз при короле. Это очень удобно – за те же деньги.

На четвёртой сдаче в притоне у Доси к столу подсел некий козырный фраер, и пока я собирался с мыслями, он успел не очень грамотно передёрнуть.
Хрустя крахмальными манжетами.
Смотрю на него повнимательней: ба! Да это же Чугуев, нынешний комиссар из Ростова! Мы выросли с Чугуевым в одном дворе на Пересыпи. Тогда я был не Ахиллес Другораки, а всего лишь Хилый. Чугуев звался, как водится, Чугунком, но дрались мы как раз с ребятами из переулка Самвела...
Потом Чугунок примкнул, по бедности и недомыслию, к красным, а я попал к картёжникам, и мы слегка разминулись. От его родной бабушки надысь я слыхал, что Гоша-Чугунок с полгода как комиссарит с ростовского губчека. И вот ведь какая встреча! Чугуев чует уже, что я его спалил, и семафорит ладонью: молчи, я тут не с частным визитом...
Ясно, пасёт комиссар кого-то. Так ото ж, но ведь игра есть игра!
Я взял за этим столиком примерно двести лимонов, но денег у Чугунка почему-то не оказалось,и комиссар заявил, что ставит американку. Это значит, проигрыш на желание победителя.
Я только киваю, боясь, что голосок мой по-предательски выдаст какого-нибудь козла.
До хрипоты, помнится, хотелось мне обнять комиссара и дать ему канделябром по стриженой, белобрысой башке: куда ты сдуру залез, чертяка?!
Ещё и передёргивать тянется, щучий сын.
И тут Самвел хватает Чугунка за руку, и из-под чугуевского лацкана падает к ногам трефовая краля. Эх, били бы катранщики комиссара до полусмерти, когда бы я не шепнул Самвелу два-три словечка...
Мы оттащили Чугуева в сторону и снова сели играть.
Он полежал-полежал, немного очухался. Потом взглянул на часы и крикнул: а ну, стоять, работает угрозыск!
Ну, дураков нема – все ломанулись в окна... Беспорядок начался, говорю же.
Семерых положили сразу. Чугунок кого-то рукоятью нагана сбил на пол.
Мерно, как по нотам, опустил почки, потом выкрутил локти, приговаривая: с полгода вываживал... Рыболов хренов. Нас с Самиком вывели к стеночке и, как классово бесполезных, собирались уже шлёпнуть по холодку.
Но комиссар сказал: годи до рассвета! Я жду указаний из штаба округа... Или что-то в этом роде, не помню.
По правде он ждал, когда под утро хорошенько стемнеет.
Когда в катране всё стихло, зашёл Чугунок в кладовку, где мы валялись связанные, и говорит: ну, Хилый, что там с американкой? Есть пожелания по внешнему долгу?
Я говорю: есть одно. Выпусти отсюда Самвела.
Самвел сказал... Нет, я не буду это повторять. Нехорошо он сказал.
Но Чугуев молча вытолкнул его за ворота.
А потом вернулся и говорит: тебя я, горе моё, собственной рукой пришлёпну!
Я много размышлял. До рассвета. Пытался понять, почему мама так и не объявилась, уйдя на Привоз за рыбой, когда мне было три года. Батю турки шлёпнули, когда годик мне только исполнился, возле баркаса с контрабандой...

На рассвете конвоиры вывели меня, парнишечку, во двор, прислонили лбом к каменной ограде.
Я помолился, на это ушло где-то с пол-секунды, и говорю:
– Чугунок, целься в затылок! Не хочу смотреть в глаза напоследок: боюсь, а вдруг захочется плюнуть...
Ничего на это комиссар не ответил. Скомандовал: пли!
Пуля ударила меня в верхнюю часть спины и ушла куда-то под правую ключицу. После чего я сразу и без провожатых покинул эту чёртову юдоль бесконечных скорбей... Но оказалось, что ненадолго.
По приказанию Чугуева конвоиры весело промахнулись, а для солидности комиссар аккуратненько прострелил мне плечо. И поставил в отчете птичку. У Чугунка, как я в больничке узнал, имелся приз за пулевую стрельбу – именной маузер от командарма Сорокина.
Ну, дважды-то у нас никого не расстреливают – списали меня из лазарета через две недели. И отпустили домой за полной ненадобностью.
Вот только с правой кистью стало с тех времён плоховато. Потому - бридж.
Отчего нас не отпустили вместе с Самиком?
Ну, тогда бы к стеночке поставили Чугунка, и вряд ли кто-нибудь из его расстрельщиков промахнулся...
А про Самвела, на радостях да под самогоночку, чекисты и подзабыли.
Сам-то он, разумеется, ничего не забыл. И вряд ли теперь забудет.
А ты говоришь, кредит... Так где мой портер, младенец?
Или ты тоже собрался меня байками забавлять?!

© Стэн ГОЛЕМ

Змей Горыныч, (сказка)

Змей горыныч обедал. Две головы с аппетитом уплетали горячую гороховую кашу, а третья, средняя, терпеливо ждала своей очереди: передних лап держать ложку - всего две. Одно из главных людских заблуждений, родящихся из-за недосказанного в детстве, что у змея горыныча три головы, а все остальное либо парное (лапы), либо в одном экземпляре (сердце, желудок). На самом деле у него много чего по три: три желудка, три кишечшика, три анальных ответстия и три хуя на одном теле. Это порождает некоторые сложности совместного проживания его органов, включая органы половые, но русские народные сказки сей факт стыдливо умалчивают. Ну да хуй с ним, лирическое отступление.

Средняя голова глотала слюну и нетерпеливо поторапливала крайние. Крайние в свою очередь довольно жмурились, нарочито громко чавкали, словом дразнили суки.
Пещера горыныча представляла собой зрелище мрачное и тоскливое. Скудное освещение пробивалось из ничем не прикрытого входа в скале, по стенам текла слизь, в дальнем углу было насрано. Добавлю только, что горыныч периодически попердывал, отчего к унылой атмосфере его жилища гармонично добавлялся соответствующий запах.

Обед протекал ровно и спокойно, как вдруг уединение горыныча нарушил звук карабкающегося снаружи пещеры тела. Змей кинулся к куче говна и зачерпнул его обеими лапами, чтобы метнуть в случае чего. Тут необходимо пояснение. Гавно для змея горыныча, равно как и для его коллеги по сказочному цеху - заморского дракона, это единственное разрешенное в перерывах между сказками оружие самообороны. Обычных прав людских – безнаказанно убить животное - он не имеет, ибо и есть животное. А дыхни огнем не по сценарию, спали кого-нибудь без разрешения автора - пиздец, мигом в расход пустят при написании очередной сказки.

Но метание говна не понадобилось. В пещеру, кряхтя и матерясь, вполз иван-цареви, старый знакомый горыныча.
- фу бля, высоко живешь, заибался. Царевич утер пот со лба и недовольно поморщился. - че жрешь?
Горыныч вернул гавно на место, вытер лапы о стену и вернулся к столу.
- реактивное топливо. Завтра с бабой ягой соревноваться буду, залёт на четверть мили. Решил попробовать закись гороха.
- лес отравишь - пизды от сказочников получишь. Говорят новую сказку пишут, там змея горыныча насмерть ебнуть должны под занавес. Тебе повестка не приходила?
- не, бох миловал.
Друзья переглянулись, возникла неловкая пауза. Горыныч вздохнул и достал из под стола бутыль самогона.
- Я вапще-то по делу. Ну уж наливай, раз достал.
Змей неторопливо наполнил стаканы.
- Ходят слухи, горыныч, что ты василису премудрую намедни спиздил.
- это кто ж такую ложь распускает? Горыныч предательски пернул и нервно заерзал на стуле.
- люди в сказочном городе говорят. Да не просто говорят, а уже снарядили к тебе экспедицию, линчевать будут.
Горыныч побледнел и замер. Иван, довольный зрелищем, с наслаждением откинулся на стуле и опрокинул стакан самогона.
- вот скажи мне, рептилия хуева, нахера тебе василиса? Половую потребность твою справлять она диаметрами не вышла, готовить-прибираться не умеет.
Горыныч грустно вздохнул, положил ивану лапу на плечо.
- видишь ли, ваня, я взял её… высиживать яйца.
Иван удивленно вскинул брови и недоверчиво всмотрелся в морды друга, во все три поочереди. Не, не шутит.
- Я вабще-то думал, что ты самец.
- Я тоже так раньше думал, - сказал горыныч и покраснел. Но я, оказыватеся, гермафродит.
В доказательство сего змей показал один хуй, потом, порывшись в складках кожи, извлек еще два, размером поменьше, затем развернулся, приподнял сраку, и продемонстрировал ивану-царевичу три отверстия, из которых, по его словам, намедни неожиданно снеслись несколько яиц.
- ёбаный ты птеранодон…, - только и смог вымолвить иван.
- да уж, - сказал горыныч и откинул полог у стены. За пологом, обняв блестящие яйца, спала василиса премудрая. Сарафан ее бесстыдно задрался на груди, и одна белая тугая сиська вывалилась наружу. Иван возбужденно замер, глаза его лихорадочно заблестели.
- слышь, а че она, спит что ли?
- да, я ей спынь-траву даю есть, в бодрствующем состоянии она пиздИт много. А мне от неё окромя тепла для согревания яиц ничего не нужно.
Иван почесал промежность и отметил лавинообразное нарастание полового влечения к василисе.
- слышь, а можно я её трахну? Все равно спит.
- тока если в жопу, мне нужно чтобы она мои яйцы высиживала, а не с твоими отпрысками нянчилась. И еще, я хочу это видеть.
- подрочить решил что ли?
- да.
- ладно, давай хоть в жопу.
Иван расстегнул ширинку, переложил василису премудрую на стол, положил на живот и задрал ей подол сарафана.
Дракон смущенно взял два крайних члена в лапы. Средний, самый большой член, уныло повис. Средняя голова вздохнула и отвернулась.
- горыныч, ты тока в нашу сторону не кончай, я жить хочу, - пошутил Иван и туго вошел в василису.
Василиса томно вздохнула, приподнялась на одной руке, а второй стала страстно теребить соски грудей. Естественно, делала она все это не приходя в сознание.
Иван-царевич с упоением трахнул василису премудрую, змей горыныч кончил поочередно обоими хуями в ведро, давно, видимо, заготовленное для этих целей, вытер хуи об стену пещеры и довольный вернулся к столу.
Иван-царевич вытер член об подол сарафана, бережно вернул василису премудрую высиживать яйца, и тоже вернулся, источая умиротворенное упоение.
Друзья жахнули еще по стакану, закусили гороховой кашей.
- че дальше-то с ней делать? Ебля - это хорошо, но суть проблемы не решена.
Иван для виду задумался на секунду, но неубедительно, ибо по лицу его, расслабненному половым актом, было видно, что шел он с уже готовым предложением.
- Горыныч, я считаю, что тебе нужно…
- Покаяться и вернуть василису?
- Нет. Тебе нужно уходить в подполье, на нелегальное положение. Предлагаю отрубить тебе одну голову, типа я тебя убил, а голову принес в доказательство. Поживешь с двумя. Спишут тебя сказочники в естественную убыль, других змеев в сказках использовать будут, а ты бухай, плодись и размножайся.
Средняя голова горыныча икнула и побледнела. Две крайние строго зыркнули на неё, от чего она задрожала мелкой дрожью, внезапно обмякла и в обмороке грохнулась на стол.
Две крайние головы вздохнули, отвернулись и тихо прошептали: «руби её нахуй»...


© черный конь

Жопа

Вот есть у меня жопа. Нет, друзья, не попка, не попочка, не популюлечка, а жопа. Справедливости ради, замечу, что и не сракотан метр на метр, как витрина ларька продовольственного, а просто среднестатистическая жопа.
Может быть, вы свою жопу не замечаете, не обращаете на неё внимания, или даже совсем не знаете сколько она сантиметров в объёме – это значит, что вы мужик. И вам это читать нинада. Этот текст для настоящих женщен. Для женщен, которые среди пятиста фотографий чужих жоп безошибочно найдут свою, потому что знают каждую целлюлитинку, каждый сантиметрик, каждую царапинку. «Я помню все твои трещинки»©
Бытует мнение, что больше всего бабы переживают за свои сиськи. Я развенчу это миф. На сиськи любого размера найдётся любитель. И не один даже. На мою полторашку с большой натяжкой – находятся. Самый большой комплимент моим сиськам был: «Знаешь, мне всегда нравились большие сиськи. Баба без сисек – это не баба. Но на твои у меня встал второй раз. Это какой-то сбой системы?»
Нет, это не сбой. Это лишнее подтверждение тому, что сиськи – это всё хуйня. Маленькие, большие, вообще никаких – хуйня, я вам говорю. Главное в бабе – это жопа. Хотя бы потому, что можно купить купальник с жидким силиконом в лифчике, выйти в нём на пляж – и вы все охуеете какие у меня большие-красивые сиси. А если я повернусь к вам жопой – вы охуеете какой на ней целлюлит. Это я не про себя, это я как бы обобщённо. Разумеется, у меня есть целлюлит, но если я повернусь к вам жопой – вы не охуеете. Так, может, смощитесь разок. Так что, если сиськи можно зрительно улучшить – то с жопой такой финт не выйдет. Поэтому жопа – она всегда важнее.
Я свою жопу люблю и не люблю одновременно. Люблю я её в темноте. В темноте она у меня что надо. И даже в сумерках – ого-го, а не жопа. Мечта поэта. Это если встать в нужном ракурсе. Ещё я люблю свою жопу, когда вижу, как мне зырят вслед. Потому что понимаю, что рожей я особо не вышла, сисек у меня нет, и вообще я сутулая. Но раз зырят и не ржут – значит, смотрят на жопу, и восхищаюцца. И за это я её тоже люблю.
Люблю я её на дискотеках. Потому что подозреваю что какая-то моя дальняя родственница в далёком тыща шестьсот пятнадцатом году имела половое сношение с арапом, закончившееся зачатием и преждевременными родами. Очень я люблю в танце жопой крутить-размахивать. Куда там Шакире. Сосёт Шакира вместе с Лопезом. Если вы не видели как я мотыляю жопой под «Сатисфекшн! Тун тун дун, туруту ту ту, ту-ту-ту-ту-ту, тун тун дун» - вы ничего в своей жизни не видели, неудачнеги. У меня пару раз даже штаны на жопе по шву рвались от танцев зажигательных, и три нижних позвонка смещались. От них же. Но оно того стОит.
Конечно же, жопу нельзя не любить в моменты, когда её гладят чьи-то нетрезвые руки, а голос, пахнущий алкоголем, шепчет: «Какая жопа… Ябывдул». Тут поневоле начинаешь любить свою жопу очень истово, хотя тихий и задавленный голос трезвого рассудка пищит где-то глубоко: «Дура, твоё щастье, что он пьяный, а ты в утягивающих трусах!» Ты игнорируешь этот голос. Потому что шёпот «Ябывдул» всё равно громче и реальнее каких-то шизофреничных внутренних голосов. «Ябывдулу» ты веришь безоговорочно, и трепещешь целлюлитом от восторга.
И потом тоже трепещешь. Когда уже в темноте, да без трусов, да в нужном ракурсе, да ещё вдувают… Как не любить такую красоту?
А вот так. Когда ты в магазине лихо сдираешь с вешалки джинсы тридцать шестого размера, и в примерочной, потея и втягивая зачем-то живот, пытаешься натянуть их на свою жопу, которая буквально в сентябре была тридцать шестого размера! Ты это точно помнишь! А сейчас январь, и почему-то джинсы не налезают! Ты винишь в этом пиздогласых сукакитайцев, которые шьют маломерки по лекалам своих соотечественниц, и магазин, который выдаёт китайскую хуйню за Ливайсы. Ты требуешь ленту-сантиметр, ты кричишь, что твоя жопа всегда было ровно девяносто четыре сантиметра, и сейчас ты это докажешь. Сантиметр тоже оказывается китайской подделкой, потому что показывает девяносто семь сантиметров. И зеркало в примерочной стопудово китайское, в худшем смысле этого слова, потому что оно показывает тебе страшные вещи: жопные уши, целлюлит, и какой-то нелепый прыщ. В домашнем зеркале такого точно не было никогда! Ты это знаешь наверняка! Ты вчера возле него стояла раком, и тебе вдували! И ты тряслась и восхищалась! Правда, это было в темноте, и в нужном ракурсе… Но, блять, вчерашняя жопа и жопа сегодняшняя – это какие-то, сука, две совершенно разные жопы!
Ты не любишь свою жопу, когда подруга говорит тебе: «А давай замутим пиздатую фотосессию для Одноклассников? Ты как бы эротично раскорячишься, а я сфоткаю это так, что как бы будет казаться что ты охуительно красивая баба», и ты раскорячиваешься, отклячивая свою жопу, демонстрируя новые стринги, а подруга, разглядывая получившийся снимок, оптимистично восклицает: «Хуйня! Целлюлит я отфотошоплю, а стринги дорисую в Паинте» И ты тоже смотришь на снимок, и видишь только что-то бугристо-мясистое, а стрингов не видишь! Ибо это что-то бугристо-мясистое их наглухо зажевало и поглотило!
И всё. И пиздец. И начинается депрессия с диетами. Начинаются очковые диеты, цветные, кремлёвские, безуглеводные, диеты балерин, и всё что только можно найти в Интернете. Жопе похуй. Жопа жрёт трусы, и растёт. Растёт, и жрёт трусы. Тогда на помощь приходят велотренажёры, упражнение «каракатица», и приседания со шваброй на плечах. Ты не можешь ходить. На унитаз ты садишься с прямыми ногами, со слезами и с посторонней помощью, а встать с него не можешь уже никак. Про завязать шнурки я вообще молчу.
Жопе похуй.
В Интернете, на форуме «Космо» ты читаешь о том, что надо много и качественно ебаться, и тогда у тебя уменьшится жопа – и ты начинаешь ебаться как нимфоманка, всё время подсчитывая потерянные калории, а после каждого оргазма партнёра бежишь взвешиваться на электронных весах. Результат не радует, поэтому партнёра снова и снова принуждают к ебле, и с бранью выкидывают, когда он приходит в полную негодность.
О своих оргазмах ты давно не вспоминаешь. Ебаться ради удовольствия – что это?! Как это? Когда это было в последний раз? Калории. Мерзкие мясисто-бугристые калории, в которые превратилась твоя жопа – не дают тебе расслабиться. Ты ебёшься, не потрудившись убрать с лица выражение «За Родину, за Сталина!», и не обращаешь внимания на то, что ритмично шепчешь между фрикциями: «Пять калорий…» - шлёп – «Десять калорий…» - шлёп – «Пятнадцать…» - шлёп – «Двад… Аллё! Я тебе щас кончу, скотина! Думай о бабушкиных трусах, сволочь, и не кончай!» - шлёп – «Двадцать пять калорий..»
Жопе похуй…
Жопа уже стала квадратной, красной, шрамированной. На жопе выросли мышцы в непредсказуемых местах. Жопой ты запросто можешь колоть орехи. Кокосовые. Но джинсы тридцать шестого размера на неё по-прежнему не налезают!!! Ты выставляешь на заставку рабочего стола своё фото годичной давности, где твоя неотфотошопленная жопа ещё радует глаз наличием стрингов, и с ненавистью на него смотришь, наматывая километры на велотренажёре.
Жопе похуй. Жопные уши тоже уже трансформировались в мышцы, и ты ими научилась веско поигрывать перед предстоящим серьёзным разговором с начальством.
Настал момент, когда ты начинаешь любить свою новую жопу. Ты спокойно покупаешь джинсы тридцать восьмого размера, не задумаываясь: китайские они или нет, ты трясёшь жопой на дискотеках, и восторженные пьяные голоса орут: «Эх, нихуя себе! Давай-давай-давай!», ты даже научилась дрочить своему мужику хуй жопой! Потому что жопные мышцы повинуются тебе во всём, только не уменьшаются в объёме. «Ябывдул» ты слышишь ещё чаще, чем раньше. Как не полюбить такую красоту, а?
И наступает сентябрь. И ты идёшь в магазин, привычным жестом сдёргиваешь с вешалки джинсы тридцать восьмого размера, заходишь в примерочную, и орёшь, что китайцы охуели уже со своими маломерками! Почему ты в своём родном-привычном тридцать восьмом болтаешься как хуй в трёхлитровой банке?! Ты требуешь ленту-сантиметр, крича о своих девяносто семи жопных сантиметрах, и осекаешься, увидев на ней девяносто три.
Ты перемериваешь свою жопу одиннадцать раз, ты покупаешь пять одинаковых джинсов тридцать шестого размера, ты звонишь лучшей подруге, вопя в трубку: «Я похудела!!!», и вы с ней тут же решаете отметить это дело в ресторане, где ты, ликуя, закидываешь в себя жареную картошку, чизкейки, и шоколадные торты.
У тебя ещё в запасе четыре месяца до января…

На сиськи любого размера найдётся любитель. И не один даже. На мою полторашку с большой натяжкой – находятся.
Это лишнее подтверждение тому, что сиськи – это всё хуйня. Маленькие, большие, вообще никаких – хуйня, я вам говорю. Главное в бабе – это жопа.
Несогласные есть? «Нахуй» - это туда, и сразу налево.

© Мама Стифлера

Фото в нужном ракурсе. Стринги нарисованы в Паинте