July 21st, 2009

Бюджетная кремация

- Вадька! Вадька! Сукин сын! Пьянь подзаборная! А ну иди домой! Аспид ты эдакий!

Нина Владимировна Семерякова-Ложкина была женщиной строгой и своенравной. Женив на себе Вадима Семёновича Ложкина, который был младше её на четырнадцать лет, она полностью подавила его волю. Любые проявления самодостаточности этого сорокалетнего, плюгавого, общительного мужичка, расценивались как предательство Родины и Тяжёлая Рука Возмездия настигала незадачливого Семёновича в рекордно короткие сроки.

Злоупотреблять алкоголем Семёныч не собирался, субботняя бутылка пива была святым делом, но и тут приоритеты менялись не по его воле. Нина Владимировна не любила людей вообще, а соседи-выпивохи доводили её до исступления. Ненависть была взаимной и с ней в доме не здоровались даже выжившие из ума пенсионеры. Да и не только люди. Любая живность, домашняя или бродячая, завидев тучную фигуру Нины Владимировны или почуяв её запах, разбегалась и пряталась.

- Вадька! Иди мусор выкинь! Последний раз предупреждаю!

Семёныч, электромонтажник с допуском до десяти тысяч вольт, не пивший крепкий алкоголь из принципа, не имевший пагубных пристрастий из соображений осторожности, поплёлся к подъезду. Мужики сочувственно покачивали головами и благодарили Создателя за то, что дал им таких кротких женщин. Женщины, сидящие на соседней лавке переглянулись и некоторые даже погрозили кулаками своим выпивохам. Только пенсионер Андрейченко, полируя старые ботинки, прокомментировал:
- Опять Нинка забаловала.

Вадим Семёнович шёл к мусорным бакам медленно и раздумывал над смыслом своей жизни. Нинка-то конечно баба склочная и тиранка страшная, но с ней опять же как у Христа за пазухой. С другой стороны, ударит й моча в голову и выкинет она меня нафиг, думал Семёныч, всё более мрачнея, и что тогда? Жизнь прожита. Денег не скоплено. Имущества не нажито. Всё змея эта под себя прибрала. На развод она не пойдёт, делится не захочет, а идти-то некуда. Ситуация у Семёныча была патовая.

Последние две недели августа были у Ложкина выходными. В отпуск они не ездили, дачным участком не владели, а путёвки в санатории Семёновичу не давали, Да он и не просил сильно. Вопрос о том, как приобрести свободу, был до сих пор острым, но на преступление Вадим Семёныч идти не хотел и боялся таких мыслей. Тем более, врать он не умел и боялся, а тут труп прятать, отпечатки, следы. Вообщем одни хлопоты. Дорабатывая на объекте перед отпуском, у него созрел план. Прийдя домой и отужинав, он, моя посуду, говорил:
- Нин, а может на речку выедем? Хотя бы на день, а? Я порыбачу, уху потом сделаю, а ты позагораешь, отдохнёшь? Поехали, а?

Нина Владимировна, курившая на балконе, недоверчиво поглядела на мужа и, выдув дым в окно, сказала:
- С какого это хера мне из города выезжать на какую-то сраную рыбалку? Комаров ещё кормить. А от солнца вообще рак кожи.
- Ну а чего в пыльном городе сидеть, а? – Вадим Семёныч старался, чтобы голос не дрогнул. – Ну под тентом посидишь, воздухом хоть подышышь.
- Ехать далеко? – передвигаться на большие расстояния Нина Владимировна не любила.
- Да тут максимум час от дома до места. Людей нет. Машин нет. Из животных только рыбы, - описывал преимущества выбранного им кемпинга Вадим Семёнович.
- Людей говоришь нет? Это свежая мысль. Ты, плюгавый, иногда даже головой думаешь, - засмеялась Нина Владимировна. – Хер с тобой. Поедем. Список я тебе напишу, чего с собой брать.

Дыхание у Семёныча сбилось и от неожиданной радости того, что план начинает работать, у него сжался желудок и помутнело в глазах. Уже через три дня, проведя накануне последнюю рекогносценировку на месте, он запралял свой «Москвич» и грузил в него вещи. Жена его, с видом королевы, уселась на заднее сидение автомобиля и смотрела перед собой. Семья отбывала на отдых, под пристальным взглядом соседей.

Прибыв на место Семёныч установил небольшой навес с сеткой от насекомых и мини вентилятором, поставил палатку, собрал на стол и пообедав, стал снаряжать свои старые спининнги с советскими катушками – тарахтелками. Нина Владимировна читала, попутно заправляясь холодным «Мартини», большой любительницей которого, она являлась. Семёныч наслаждаясь тишиной и проигрывая про себя все пункты своего плана, ждал следующей ступени. После полутора литров заморского вермута, ступень отошла.

- Ложкин – хуёшкин, - выпивая, Нина Владимировна становилась практически куплетисткой. – А куда до ветру ходить?
- Дык, - замялся вадим Семёныч. – В кусты, наверное.
- Ты что, клоун конченный, думаешь, я тебе, извращенцу, дам возможность дрочить на мои испражнения? Хуй тебе! Вырой яму!

Выслушивая негодования супруги, Семёныч взялся за лопату и под чутким руководством супруги вырыл довольно глубокую яму.
- Вот видишь, мудак старый, можешь ведь, когда тебя умный человек направляет, - Нина Владимировна выбралась из шезлонга и поковыляла за кусты. – Плешивый?! Будешь подглядывать, я тебя со свету сживу! Понял? Отойди куда – нибудь! От греха.

Нина Владимировна Семерякова-Ложкина приподняв полы юбки и спустив кокетливые розовые трусики, грузно опустилась на корточки, зависнув над ямой. Неудобность положения сковывала желание, но природа наконе-то взяла своё и в яму зажурчало.

Вадим Семёнович Ложкин сидел на бревне возле самой воды и ждал. Он слышал, как жена, кряхтя и матерясь, сняла трусы. Коленные суставы, щёлкнув, известили, что супруга присела над ямой. Шумный вздох. И вдруг... Короткий крик. Звуки искр. Запах мяса. Глухой стук.

Семёнч встал и подошёл к яме. На дне искрилось.
- Бюджетная кремация – поссать на высоковольный кабель. Схавала, сука! – крикнул Семёныч, спихивая в яму расплавленные подошвы туфель.

© Васё с Барабаном

Если б мишки были пчёлами...

Как же замечательно начался сегодняшний день. Сижу, завтракаю, за окном солнечно, пока ещё не жарко. Хочется бросить всё и всех пойти в лес, найти там большую зелёную поляну, упасть в траву, зажмурится и так весь день пролежать.

- Андрееей, - послышался сонный голосок, из спальни.
- Да, любимая.
- Иди, пожалуйста, сюда.
Встаю, а в моей голове тысяча маленьких человечков в одинаковых костюмах закрашивают синей краской мою полянку с высокой сочной травой. Захожу в спальню, а там любимая моя перед зеркалом вертится.
- Андрей, вот скажи мне, почему люди вот именно такие, какие они есть. Представь себе, если б мы были, например, похожи на какое-нибудь красивое животное. Кошку, например, - говорит она, и выгибается так соблазнительно.
Намёк понят, не тупой, подхожу сзади, обнимаю, а она оп, и выпорхнула из рук. И обратно к зеркалу.
- Я же серьёзно, Андрей, ну посмотри на себя, на кого ты похож? Не хватает в тебе, чего-то, знаешь животного, первозданного! – и смотрит на меня так оценивающе. А я начинаю, реально заводится, но молчу, жду продолжения.

- Милый, а я похожа на кошку?
- Милая.
- Да.
- Ты ебанутая, - милая перестаёт кривляться перед зеркалом и взглядом ищет что-нибудь метательное.

- Хотя нет, - я с размаха падаю в кресло и устраиваюсь удобнее, - это было бы интересно. Вот тебе, когда трахаться хочется, что ты делаешь?

Её глаза уже блестят, скоро, очень скоро платину прорвёт и хлынет нескончаемый поток слёз.

- Правильно, ты говоришь, мне, Андрею, мать меня так, что хочется! А кошки, что они делают? Да, они падают на землю и орут, вопят. Я уже вижу тебя идущей по супермаркету с тележкой набитой вискасом. А тут вдруг бах и приступ ебливости нападает. И ты что? Правильно, падаешь на землю и начинаешь орать. Орать дико, за тем вскакиваешь и трёшься промежностью обо всё, что попадётся на пути, пока тебя в срочном порядке кто-то не спасёт. Красота.

О, начались всхлипывания.

- Скажи мне любимая, ну кто бросит такую кошечку в беде? Никто! И побросав свои вещи, мы, то есть мужчины, бросимся тебя спасать. И спасём! Я бы, например, несколько раз спас. А потом в дружинники записался бы, любимая. Чтоб не дай бог, хоть одна кошечка не осталась не вые… ой прости. Представляешь?

- Ну перестань Андрей, - теперь она уселась на кровать, слёзы уже текут ручьём, губы надуты, смотрит из под лба.

- Я начинаю, с тобой, полностью соглашаться. Ну зачем, скажи мне зачем, все эти ухаживания, растраты, нервы, ссоры. Услышал вопль желания, дай бог первым добежал и всё. Вот ты жалуешься, что я не люблю по улице погулять, а так бы очень даже полюбил. Да я бы и не уходил бы с этой улицы.

- Да, это ведь коты тупые, ходят территорию метят. А мы нет, нас бог разумом наделил. Ой прости, милая, я сейчас не про тебя говорю. Так вот у нас было бы просто, нассал на коврик под дверью, и всем всё понятно, тут живу я.

- Ты моя любимая не на кошку похожа, а на инфузорию туфельку.
- Да? А что это? А она красивая эта туфелька? – в глазах моей милой девочки появился лучик надежды, и заплаканное личико озарилось красивой улыбкой, зря я, наверное, так.
- Очень! И хватит плакать, давай собирайся, поедем к доисторическим животным - к птеродактилям…
- Куда?
- К мамочке твоей, любимая моя.

(с)Chiko

Путешествие гонококков

Мы с Пашкой, два потомственных гонококка, коротали своё жалкое, но гордое существование во влагалище сорокапятилетней библиотекарши Евдокии Семёновны. Это ветхое, но уютное жилище было заселено нашим семейством с незапамятных времён, когда прапрадед наш Архип отправился в экспедицию с мочеиспускательного канала любвеобильного, но крайне неразборчивого в половых связях, студента педагогического факультета Вадима. Именно эта самая неразборчивость, а также ужасающая степень алкогольного опьянения позволили ненасытному до баб студенту рискнуть оседлать Евдокию Семёновну. А ведь она уже тогда, в свои семнадцать, была стопроцентной, железобетонной, пуленепробиваемой библиотекаршей. С тех пор такого же смелого человека, как Вадим, на жизненном пути Евдокии Семёновны не попадалось, отчего страдала не только она, но и мы с Пашкой, два потомственных гонококка в её влагалище. Мы мечтали о путешествиях.

Несмотря на близящуюся полночь, снаружи шумела музыка. Евдокию Семёновну пригласили на корпоратив. Да, распивание тремя дамами неопределённого возраста пузыря водки на кухне старшей сотрудницы библиотеки под хрипение радиоприёмника величалось гордым названием «корпоратив». Врождённая интеллигентность собравшихся дам привела к тому, что после распития половины бутылки они дружно мычали «Ой мороз, мороз», а приговорив пузырь до конца, все втроём уже были нажраны в сиську. Евдокия Семёновна, конечно, отстояла свою очередь в туалет проблеваться и рубанулась спать прямо в коридоре с напяленным одним сапогом.

Мы с Пашкой, два потомственных гонококка, проснулись оттого, что кто-то трахал Евдокию Семёновну! Может быть, муж старшей сотрудницы библиотеки в темноте перепутал дырки, а может Евдокия Семёновна по дороге домой навернулась дрыхнуть и сейчас её чпокает проходивший мимо бомж? В общем, размышлять времени не было. Мы с Пашкой мигом собрали вещички, попрощались с родственниками и двинулись в дорогу. Наконец-то! Настоящее путешествие, о котором мы столько мечтали! Интересно, к кому нас закинет судьба?

Судьба распорядилась неблагосклонно к начинающим пилигримам. Евдокия Семёновна, удовлетворённо хрюкнув, достала из влагалища большой розовый силиконовый член, верхом на котором сидели мы с Пашкой, и спрятала его в тумбочку для обуви, которая стояла всё в том же коридоре старшей сотрудницы библиотеки. Раздались торопливые удаляющиеся шаги, хлопнула дверь, из-за которой вскоре донеслось: «Охуеть! Надо такой же купить».

Холодно, сухо и жрать охота. Да уж, на самотыке вам не то, что дома. Там и тепло, и влажно и еды хватает. Мы с Пашкой, два потомственных гонококка, подыхали на розовой резиновой хреновине, проклиная свою недальновидность. Жить нам оставалось не больше трёх часов. Нас поджидала самая позорная смерть для любой инфекции, передающейся половым путём!

Мы уже почти отчаялись, как вдруг нас вместе с ненавистным фалоиммитатором начали куда-то пихать. Долго думать не пришлось, и мы радостно десантировались. Каково же было наше удивление, когда мы не обнаружили вокруг привычных стен! Да, стены были другими, необычными, и запах странноватый. Ба, да это жопа, братишка! Ну, нихуясебе, Америку открыли, Колумбы херовы! Уж лучше было позорно сдохнуть на самотыке, потому что жить в жопе – вааще паливо! Мы с Пашкой, два потомственных гонококка, жутко страдали оттого, что не можем, как японские самураи, сделать себе харакири. И кто вообще догадался засунуть искуственный хуй себе в задницу? Кто в семье старшей сотрудницы библиотеки пидорас, с нереализованным потенциалом?


Жизнь в жопе длилась долго. Туда частенько наведывался наш знакомый розовый пенис, но мы с Пашкой были настороже. Пару раз в гости залезали чьи-то настоящие хуи, но все в гондонах, поэтому мы, наученные горьким опытом знакомства с резиной, ждали своего настоящего шанса. И он, наконец, появился! Да, живая, человеческая шняга без скафандра! Нет, на этот раз мы с Пашкой, два не только потомственных, но ещё и опытных гонококка, решили не торопиться с очередным турне. Сперва мы со всех сторон осмотрели хуй, а уже затем, убедившись в его натуральности и отсутствии всяческих подъёбок, спокойно переселились.

Местечко оказалось охуенным. Лас Вегас по нашим микроскопическим понятиям. Кого там только не было! И гонококки, такие же, как мы с Пашкой, и нейссерии, и гарденеллы, и микоплазмы, и легионеллы. Даже пару сифилоидных бледных трепонем проскочили. Мы ходили и осматривали всё вокруг, раскрыв рты, как крестьяне в ГУМе. Снаружи донеслась фраза: «Вадим, пошли попиздим». Ничего себе, да это, скорее всего, тот самый, легендарный Вадим, от которого начался наш род! Вот это гордость, вот это удача после стольких лишений и издевательств!

Мы познакомились с двумя симпатичными хламидиями, и житуха началась развесёлая. Тусовки, пьянки, вечно новые лица, всё прям как на вокзале. Блаженство прервалось в один прекрасный день, когда из недр нашей обители раздался тревожный, душераздирающий вопль: «Азитромицин!», с другой стороны не менее взволнованным тоном прилетело: «Цефтриаксон!». Ну вот и пиздец! Антибиотики прибыли. Слишком шумно голливудили – хозяин, сука, заметил. Сидели бы тихо, как у Евдокии Семёновны – тридцать лет никто б не трогал. Теперь вся надежда оставалась на Вадима. Он должен был непременно трахнуть кого-нибудь. Сейчас нас устроила бы и жопа, и потная ладошка, лишь бы подальше от антибиотиков. Однако наш носитель предательски тормозил. Стали доноситься звуки разрываемых на части цефтриаксоном соотечественников. Смерть приближалась. Но тут мы услышали снаружи удивлённое восклицание: «Вадим?», и в ответ не менее удивлённое: «Евдокия Семёновна?». Пять секунд, вспышка страстной ностальгии, де жа вю, и всё повторилось.

Мы с Пашкой, два потомственных гонококка, коротали своё жалкое, но гордое существование во влагалище сорокапятилетней библиотекарши Евдокии Семёновны, и нахуй нам не нужны были никакие путешествия.

Каскадер