July 8th, 2009

Герой

«Вот лоси», - думал Гриня, глядя на молодых людей в плавках у ограждения палубы. – «Как на подбор, блин». Действительно, все трое были выше его, как минимум, на голову и имели торсы в виде поставленных на вершины вытянутых треугольников. «Надо было на плаванье идти. Правильно говорят, что пловцы – самые атлетически развитые среди спортсменов. А я, дурак, в беговые коньки подался. Только ляжки двухпудовые накачал, ни в одни штаны не влажу. А толку? Вечный кандидат в мастера. По области и то в тройку только однажды вошел...»

Молодые люди махали руками, разминаясь. Одежду они отдали своим cтройным спутницам. Девушки смотрели на бронзовых ихтиандров с восхищением. Так же как остальные пассажиры, столпившееся посмотреть на необычное для скучноватой речной прогулки зрелище. Так же как Танька.

«А она-то чё рот открыла? Чего тут такого? Сама ведь пловчиха, рассказывала, как они на тренировках по пять километров проплывали, а то и больше. А тут до берега от силы полтора будет. Им это как два пальца облизать. Тоже мне, герои».

Тем временем первый из молодых людей взобрался на ограждение палубы, расставил руки в стороны и, прочертив в воздухе многометровую дугу, точно, почти без брызг вошел в воду. Вынырнув, он сверкнул зубами и показал теплоходу большой палец. Пассажиры хлопали в ладоши, махали руками и свистели. Второй ныряльщик на пути к воде успел сделать сальто. Третий вообще прыгнул спиной вперед, прогнувшись, подставив кубики на животе июльскому солнцу.

- Во черти безбашенные! Бывают же мужики! – выдохнула Танька.
С минуту, блестя глазами, она смотрела на удаляющихся пловцов. Скользнув по девушкам на палубе, Танькин взгляд растерял блеск и приобрел щелочную едкость, а вернувшись на Гриню, снова стал пресным.
К горлу Грини подкатился комок тошноты, как от удара в живот. Он стащил с себя футболку, бросил ее Таньке и сказал сквозь-зубы:
- Подержи-ка, - и начал расстёгивать ремень на брюках.

- Смотрите, еще один! – крикнул кто-то из зрителей – Эй, парень, ты тоже с ними? – он показал пальцем на Волгу. Пловцов уже не было видно. На встречу теплоходу шла большая баржа с буксиром. Сновали взад-вперёд моторки.
Гриня молча высвобождал ногу из штанины.
- Вряд ли, - отозвался другой пассажир. – Те то - богатыри, а этот дохлый, ноги только как у бройлера. На пловца ни разу не похож. Да и сопляк совсем.
Несколько человек обступили Гриню и стали его разглядывать. Посыпались советы.
- Ты, пацан, плаваешь-то хорошо? Влево больше загребай, а то снесет к черту. Течение тут неслабое.
- И движение большое. Смотри под «Ракету» не попади.
- Главное - об воду не убиться, когда прыгать будешь.
- И чтоб под винт не затянуло. Изрубит в капусту, кишки на вал намотает.

Гриня наконец разделся. Он переводил тоскливый взгляд с одного доброжелателя на другого: «Кто-нибудь, остановите меня! Пожалуйста, остановите же меня!» Но пассажиры только посмеивались над его цветастыми семейными трусами.

- Ты действительно решил прыгать? – спросил Танька, глядя на Гриню с напряженным любопытством.
- А фиг ли? – Гриня делал вид, что разминается. Если стоять на месте, все заметят, что у него трясутся колени. В голове, как белки, скакали картинки – одна ужаснее другой.
- Тебе на страшно, Гриша? До берега далеко. Доплывёшь?
«А догадайся с двух раз!» – зло подумал Гриня – «На прошлой неделе всей тусней на пляже были. Все купались, кроме меня. Или ты думала, что я прическу боялся испортить?»
- Не боись, -сказал он вслух.
- А ты, оказывается, смелый, - сказала Таня. - Я удивлена.

«Оказывается... Удивлена она... Уж лучше бы молчала», - продолжение диалога было выше Грининых сил. Обозначив на лице усмешку, Гриня пролез между перекладинами ограждения и посмотрел вниз. Правая рука сама собой вцепилась в перила. Он почувствовал себя стоящим на вершине небоскреба. О том, чтобы прыгнуть с такой высоты головой вниз не могло быть и речи. Тело - от щиколоток до шеи – стало каменным.

Юноша почувствовал, что он раздвоился. Один Гриня стоял, вцепившись в парапет, не видя ничего кроме серой, как асфальт, воды внизу. Второй Гриня наблюдал за первым вместе с остальными зрителями, наполнявшими воздух сигаретным дымом и ленивыми фразами.
- Не, не прыгнет...
- Сейчас уже деваться некуда...
- Да ну, слабо! Очко-то оно не железное...
«Действительно, прыгнет или нет?» - подумал Гриня-наблюдатель. В ту же секунду первый Гриня закрыл глаза и, разлепив сжимавшие перила пальцы, оттолкнулся от палубы.

Боли от удара об воду он не почувствовал. Просто вокруг стало тихо, прохладно и темно. Гриня открыл глаза и увидел над собой сквозь толстую зелено-коричневую линзу, блеклое пятно солнца. Солнце уменьшалось в размерах, удаляясь от Грини. Когда оно почти совсем исчезло, очень захотелось дышать. Он пнул воду обеими ногами, потом еще и еще. Солнце стало медленно приближаться. Когда его голова оказалась над поверхностью, Гриня сделал подряд несколько вдохов, но они получились мелкими, воздух не хотел проходить в легкие, застревая в какой-то мембране горла. Все еще пытаясь выровнять дыхание, Гриня выбросил вверх руку с оттопыренным большим пальцем. Теплоход был уже далеко. Еще дальше был берег. Если бы не городская телевышка, его не было бы видно почти совсем. Гриня лёг на живот и поплыл – как умел, по-собачьи, глядя прямо перед собой. Ноги гирями тянули вниз. Вода вокруг отливала всеми цветами радуги и пахла мазутом. Вкус соответствовал цвету и запаху. Совсем недалеко с ревом промчалась что-то большое. «Действительно, как бы не переехали» - подумал Гриня.

Через секунду он вдохнул накрывшую его волну. Гринино тело возмутилось – горло скрутили спазмы кашля, руки и ноги задергались. В груди будто что-то взорвалось, и образовавшаяся полость наполнялась густым и тяжелым. В голову, разогнав все мысли, брызнули искры ужаса – сначала ослепительно яркие, они быстро тускнели. Потом стало совсем темно.

Открыв глаза, Гриня снова увидел воду. Бурая, насыщенная нефтью вода была внизу - в полуметре от его лица. Такая же вода, в пленке слизи, выливалась из его рта, изгоняемая судорогами легких, которым помогала внешняя сила, ритмично давившая на его спину. Когда из него перестала литься вода и Гриня начал дышать, все та же сила перевернула его, и он увидел перед собой два загорелых лица – одно бритое и добродушное, второе – сердитое и бородатое.

- Где я? – спросил Гриня.
- В раю! – весело объявил бритый. – А это вот, - он показал на бородатого, - апостол Петр.
- Распроеб твою, мудака, мать! – сказал апостол. – Я тебя еще на теплоходе заприметил, когда ты стоял, прижавшись жопой к парапету. Не, думаю, этому до берега не добраться, этот плавает, как топор.
Продолжая бормотать ругательства, мокрый насквозь бородач перебрался на корму лодки и взялся за руль.
- Ты, парень, теперь всю жизнь за Петра Николаича Бога молить должен! – сказал бритый. - Если б не он, так бы ты и помер, не поебавшись.
- Спасибо, - сказал Гриня. Лежа на дне моторки, он не чувствовал ни радости, ни благодарности – только крайнюю, приятную усталость. Солнце было в зените, и смотреть вверх было больно. Гриня закрыл глаза.

- Эй, утопленник, просыпайся, приехали! – кричал бритый Грине в ухо, тряся его за плечо. Гриня сел в лодке, потом, опершись руками, выбрался на мостки причала.
- Идти-то можешь? – спросил бородатый.
- Могу.
- Ну и заебись. А то нам с тобой возиться некогда. Нам переметы ставить надо.
- Бывай, утопленник! – крикнул бритый, подняв руку.
Затарахтел мотор, и лодка стала быстро удаляться.

Гриня нашел причал, к которому должен был пристать теплоход. Ждать пришлось минут сорок. Танька сошла по трапу одной из первых. Заметив Гриню, она улыбнулась и побежала к нему.
- Гриша, я тобой горжусь! Ты настоящий герой! – Танька потянулась к его лицу сложенными в трубочку губами и в ту же секунду оказалась сидящей на асфальте. Не понимая, что с ней произошло, она хлопала глазами, глядя на удаляющуюся голую спину.

Гриня шел куда глядели глаза, тряся ушибленной кистью: «Чуть клешню не сломал. Челюсть каменная. Как сердце».

2

Я сам не знаю, почему я рассказал эту историю моей жене Алёне. Может быть, мне просто надоели её восторги по поводу того, какая Гриша и Татьяна замечательная пара: «Столько лет душа в душу! Нет, ну бывает же любовь на свете!»
Алёна поверила мне не сразу.
- Чтобы Гриша поднял руку на девушку? Не может быть!
- Ещё как может, - сказал я, чувствуя себя немного предателем. – Прямо в нежную мандибулу. Кулаком. Он мне сам рассказывал.
- А Таня? Как же она после этого за него замуж-то вышла?!
- А ты ее спроси. Вы же подруги.

Через несколько дней, когда Гриня был в отъезде по делам, Алёна отправилась в гости к Татьяне. По возвращении вид у жены был озадаченный.
- Ты знаешь, я поговорила с Таней на счёт той истории на теплоходе.
- И что?
- Интересно. Ты знаешь, как они поженились?
- Обыкновенно. В загсе.
- Да нет, я про другое. После того случая Танька за ним бегала несколько лет. Письма ему писала, в армию ездила, всех его подружек шугала, даже дралась с ними. Пока он не смирился с неизбежным.
- А чё это её так вштырило-то? Гриня, вроде, не бог весть какой красавец.
- Вот и я её спросила об этом. А она: как ты не понимаешь? Таких парней, как Гриша, один на сто тысяч. За всю жизнь можно ни одного не встретить, а уж если встретила, то отпускать нельзя. Он ведь знал, что у него нет никаких шансов добраться до берега, а всё равно прыгнул.
- А она-то сама знала, что он не умеет плавать?
- Я тоже её об этом спросила. Танька мялась долго, а потом призналась, что да, догадывалась.
- Почему же она его не остановила?
- А ты сам не понимаешь? Ну, приятно же девушке, если ради неё кто-то..., - Алёна явна искала подходящее слово.
- Ласты склеит? – подсказал я.
- Сделает, что-то безумное и опасное. А ещё она мне сказала, что когда Гриша ей врезал, она, сидя на асфальте, кончила. Представляешь?
Я представил и расхохотался.
- А скажи, дорогой, если бы на месте Гриши и Тани были мы с тобой, ты бы прыгнул?
- Мы на своем месте, - сказал я. – И плаваю я хорошо.

3

Новость о том, что Татьяна забрала ребёнка и ушла от Грини к родителям, взволновала Алёну куда больше, чем меня. Взрослые люди, сами разберутся. Алёна перестала меня тыкать Гриней, романтическим героем и примерным мужем в одном лице. Многолетняя примерность Грини улетучилась. Говорили, что он запил. Я хотел пойти проведать его, но Алёна меня не пустила, опасаясь за мой моральный облик.

Гриня пришёл сам. В субботу, в начале восьмого утра в прихожей раздался звонок и не смолкал до тех пор, пока я не открыл дверь. Гриня едва стоял на ногах. Но глаза не были пьяными – они горели ровным, немного злым огнем. Говорил он тоже вполне связно.
Я провел Гриню на кухню и стал готовить кофе. Потребовав и получив бутылку коньяка и стакан, Гриня спросил:
- Ты знаешь, на чем я к тебе приехал?
- Надеюсь, что на такси.
- А вот и не угадал! – обрадовался Гриня и, покинув табуретку, стал карабкаться на подоконник.

Мы живем на восьмом этаже. Не зная, чего ожидать от человека, находящегося в запое третью неделю и имеющего опыт прыжков с возвышенных мест в неизвестность, я ухватил Гриню за рукав и попытался стащить его на пол.
- Не боись, я только форточку открою. Мне указания дать надо.
Я позволил, но рукав не отпустил. Гриня высунул голову на улицу и крикнул:
- А ну, включили иллюминацию! Я вам за что деньги плачу?! Дарррмоеды!

У подъезда стоял милицейский «Форд», на котором после зычной Грининой команды разом включились мигалки.
- Вот так-то! – довольный Гриня с моей помощью переместился с подоконника обратно за стол. – Дал этим шакалам штуку долларов, чтобы они меня возили, куда я скажу, с сиреной. С двух ночи катаемся.
- И куда же вы ездили? – поинтересовался я.
- На кладбище, - сказал Гриня.
Шило стыда укололо меня в печень.
- У тебя кто-то умер? Прости, я не знал.
- Не, все живы-здоровы, - Гриня постучал по столу.
- Тогда зачем ты ездил на кладбище?
- Просто так, - сказал Гриня. – Я люблю кладбища.

Образ пьяного Грини, бродящего среди могил в лунном свете и бликах от милицейской сирены, не вместился полностью в отпущенные мне природой границы воображения. И это, пожалуй, хорошо.
- Ты готичен, - похвалил я.
- А то.
- И давно это у тебя?
- С девятого класса. Ладно, расскажу. Хотя ты, Саня, и болтун.
Я хотел было возмутиться, но передумал. Гриня налил себе полстакана коньяка, окропил его сверху эспрессо и сделал глоток.

- Если помнишь, я в школе коньками занимался. Зимой – каток, а летом – велосипед. Те же группы мышц работают. Я упертый был, проезжал в день километров по сто с лишним. Намечу себе посёлочек какой-нибудь по карте, доеду до него, пожру там в столовой и назад. Как-то раз на обратном пути меня приспичило. Столовская жрачка всё-таки. Остановился. Вдоль шоссе – забор, а за ним деревья. Ну, не садится же на дороге, перелез я через забор, смотрю - кругом памятники, кресты и венки бумажные. Ну, сперва я, конечно, дела свои сделал - в углу. А потом мне могилы посмотреть захотелось. Я до этого ни разу на кладбище не был. Хожу, смотрю, жутковато немного, но, в общем, довольно скучно. И вдруг меня как молнией ударило. С гранитной доски на меня смотрело женское лицо такой абсолютной красоты, какой я раньше не только никогда не видел, но и не думал, что подобное может быть. Я даже описывать не буду. Бесполезно. Короче, стою я, как завороженный, смотрю на это лицо. Потом прочитал надписи. Сначала имя - Евдокия. Затем цифры - она умерла меньше, чем за год до того, как я её нашёл, в семнадцать лет. А потом ещё одну строчку, эпитафию: «Пусть смертна красота. Но смерть сама, тебя коснувшись, сделалась прекрасна». Портрет на памятнике стал меня притягивать, будто магнитом. Смотрю я на фотографию и подхожу все ближе. Вплотную подошел, сначала рукой коснулся ее лица, а потом губами. И тут на меня нашло такое... ммм... волнение, что я..., ну, ты понимаешь...
- Нет, не понимаю, - сказал я. – Ты уж, пожалуйста, излагай яснее.
Гриня смотрел в угол.
- Да куда уж яснее. Ну, вздрочил я. Естественно же все.

С последней фразой - в описанных обстоятельствах - я полностью согласиться не мог. Но тактично решил не спорить.
- После этого между нами установилась связь, такая, знаешь, вроде пунктирной линии, - продолжал Гриня. - Я сразу это почувствовал. В общем, стал я к Евдокии ездить. На свидания. Каждые два-три дня.
Я с трудом верил своим ушам. Но мой собеседник был совершенно серьёзен.
- И каждый раз там, на могиле ты ...?
- Ну, да. Первым делом. А потом уж разговариваю с ней, новости рассказываю, дела и планы. Вскоре на том месте, куда..., в общем там цветок вырос, большая желтая ромашка. Очень красивая, вот, смотри.

Гриня полез за пазуху и достал подобие большого блокнота в кожаной обложке. Под прозрачной пленкой лежал высохший цветок.
- Познакомься - Маргарита.
- Очень приятно, - сказал я после паузы.
- Я её с собой взял. Иначе пропала бы. Потом мы с уже Маргаритой вместе ездили.
- Как сегодня ночью?
- Да...
Гриня закрыл блокнот и осторожно спрятал его обратно в карман. Я вдруг почувствовал острую потребность сменить тему.

- Слушай, а что там у вас с Танькой-то случилось?
Гриня пожал плечами.
- Да ничего. Достала она меня просто. Нет между нами никаких линий – ни сплошных, ни пунктирных. Никогда не было. И не будет. А она думает, что есть. Что я ради неё тогда с теплохода сиганул.
- А разве не так? – спросил я.
Гриня отхлебнул коньяк.

- Не знаю. Когда я стоял там, нам водой, у меня перед глазами вдруг надпись эта возникла с памятника. И весь страх исчез. Если бы не рыбаки... Ладно, Шура, пора мне. Давно пора. Ты уж извини за вторжение.

4

- Представляешь, Таня и Гриша снова вместе! – объявила Алёна.
- Очень рад, - сказал я вполне искренне. – И давно?
- С прошлой недели. Пожила она у родителей, подулась, а потом соскучилась. Звонит Грише - раз, другой, десятый – никто не отвечает. Решила сама поехать. Открывает дверь, заходит. Вся квартира бутылками пустыми заставлена, а Гриша лежит на диване и звуки какие-то странные издает. Подошла, а он - весь в блевотине. Брр! Рвёт его, но он проснуться не может и захлёбывается во всем этом деле. Синеть уже начал. Ну, Танька схватила его и в ванну волоком тащит. Кое-как откачала, дышать ровно начал. Потом скорую вызвала. Врач сказал, что если бы она на пять минут позже пришла, умер бы Гриша. В больницу его увезли. Выписали в прошлую среду. Не пьет, всё нормально вроде.

Вскоре Татьяна и Гриня пригласили нас в гости. Гриня выглядел свежим, за ужином пил минеральную воду, ухаживал за Татьяной и много шутил. В конце вечера я предложил в следующую субботу поехать вместе на шашлыки.

- Мы бы с радостью! – сказала Татьяна. – Но в субботу мы с Гришей на кладбище едем. На могилу его двоюродной сестры. Бедная девочка!
- Ты с ней была знакома? – спросила Алёна.
- Нет, она очень рано умерла. Но Гриша говорит, что давно хотел нас познакомить. Правда, дорогой?
- Да, единственная моя, - сказал Гриня, целуя жену. – Давно пора.

© Бабука

Обама позавтракал с Путиным в русском стиле, ...

- Ух, бля, башка болит... Зря мы вчера твоё виски с пивом мешали.
- А мы виски с пивом мешали?!
- Ну да. Перед тем, как Меркель звонили.
- А мы Меркель звонили?!
- Бля, Барак ты лагерный! Ты же сам вчера предложил девочек вызвать!
- Я?! Предложил девочек?!
- Ты вообще что-ли ничего не помнишь?
- Почему не помню. Помню как пить начали. Тостуемый пьёт до дна, тостующий пьет до дна... Потом "Иван Васильевич меняет профессию" начали смотреть. Ты ещё говорил- говно ваш Голливуд, вот как фильмы надо снимать. Потом Медведева за водкой послали и за огурчиками. Помню ещё бумаги какие-то подписывали...
- Это по ПРО.
- А что по ПРО?
- Ничего по ПРО. Нормально всё с ПРО твоей. Она теперь вся на территории США будет размещаться.
- Зачем?
- А я знаю? А Грузию как в карты проиграл помнишь?
- Джорджию?!
- Не Джорджию, а Грузию. Джорджию ты просто подарил. Я тебе Аляску подарил, а ты мне Джорджию, Флориду и Техас. Хотел ещё Массачусетс подарить, но выговорить не смог...
- Да, нехило посидели вчера.
- Ну так! Это Россия, епт... Пиво будешь?
- Прямо с утра?!
- От, бля, арап ты Петра Великого! Какое утро? Окститись! Час дня уже!
- Не, я так не могу. Мне надо принять ванну, выпить чашечку коффэ...
- Ну и хуй с тобой и с твоим кофе. А я пивка... А то может водочки? Я тост хороший вспомнил.
- Только по 50 капель. И всё.
- Ну ясный красный! Нам же ещё работать...

Лёгкий способ сойтись по-родственному

Что Бог ни делает, всё к лучшему. Либо он просто шутит.
Вот однажды вышла история… Давно уж. Но это случилась такая быль.
Не верите, не настаиваю. Как говорил покойный Иохим с Ришельевки, кучер адвоката Лукомского, настойчивы только круглые идиёты!
Не хотите слушать, свободно можете съесть помидорку.

Было это… А-а, кому нужны история с географией?!
Это было у моря, где ажурная пена... Да-да – Северянин, чтоб он был здоров.
Припоминаете, однажды был такой всемирный потоп?
Так это сразу, когда просохло, Бог вернул обратно море и солнце, чтобы молдаване снова построили глиняный дом на берегу, а греки сплели сеть, выдолбили лодку и привезли из Турции контрабанду.
Столько дел, столько дел – палец о палец почесать некогда!
Повезло: потоп смыл все наши грехи! Что вы так смотрите?
Уже и Богу не доверяете?
Сами тогда у него и спросите... вон там, видите?
Это мы Воздвиженскую церковь проезжаем.
Да, так я опять о потопе! От тех самых времён, как армянские евреи причалили в Ноевом ковчеге к вершине Арарата, по наши скучные дни у старого Грачика Товеляна так и не появилось ни жены, ни настоящей фелюги.
Никто не припомнит, чтобы они были когда-то – значит, не было их.
Что было у этого старого поца Грачика, так это нестойкий ум и две дочери.
Дочерей звали Ася Грачиковна и просто Фира.
Почему вторая без отчества? Все думали, что Фира со своим норовом до отчества таки не доживёт! Нрав у Фиры был южный... такой, знаете, немножко растрёпанный. Рявкнет, бывало, басом: пшли вон, нахлебники! – так мухи или нищие просто летят с-под окон врассыпную...

Родословная у дочерей была довольно смутной.
Так же, как и у прочего населения южной России.
По маме девочки были евреи и немножко курды, по папе – откровенные гои... Русские оболтусы плюс армянские прохвосты, если конкретно.
Путаница кровей, само собой, породила нескончаемую войну народов.
Когда сёстры ссорились, а ссорились они каждый день, Ася Грачиковна, словно истинный Муж Гнева, обрывала Фире височки в чёрных локонах и кричала в Фирины очи:
– Ты грязная, тупая кацапка!
– Почему тупая?! – всякий раз обижалась Фира. – Я уже неделя как пишу в строчку и складываю в столбик! Если бы семинарист Гришка, этот наглый поц, реже лазил под юбку...
– Вертела я в корыте, что ты неделю в сорочку складываешь! – сообщала Ася и снова приступалась драть Фире височки...

Зато если побеждала Фира, помотав кулаком со светлой Асиной косой – такая коса была, я вам скажу! Ну и кулак Фирин, тоже ничего себе был экземпляр... Так Фира визжала на всю округу, будто молочное порося:
– Ася, чёртова сука! Ты мерзкое быдло и жидовская тварь!
– Почему мерзкое?! – с упрёком отвечала Ася, торопливо закрашивая царапины на щёках остатками свекольного сока. – Завсегда с тобой, Фирочка, полная суматоха. И кое-кто, я знаю, будет здорово не согласен…
– Перестаньте вы, черти не нашего Бога! – кричал Товеляншам из-за плетня их сосед Храпуновский, по прозвищу Ося-Чистоган – Не то устрою щас запорожскую сечу!..
Что Грачик? Старый Грачик всю жизнь берёг себя для лучших времён.
Поэтому он только мычал в окно, заслышав звуки очередного скандала:
– Дочи-дочи! Делайте мне покой. Это вам не заведение "У Тёти Гути» в бардаке на Малой Арнаутской... Или я уже зову полицмейстера!
И дочки вежливо кричали ему:
– Закройся, ты - армяш неумытый!
Скажите, чем не Третий Интернационал?

В остальное время сестры, как могли, жили душа в душу.
Что его там было-то, остального времени…
Когда округа заметила, что Ася хороша в бёдрах, а Фира в грудях, зачастили на двор сваты да женихи.
Хороши были сёстры! Вы, я вижу, тоже любите женщин.
А эти были из лучших: золотистые, гладкие, смуглые, словно груши сорта "Империал"! Стоят, бывало, посреди двора, подбоченясь, как бокалы из рыжего янтаря с витрины ювелирной лавки старого Гирша Тартаковера…

От великого женского ума и совета бывшего дорогобужского раввина взяла Ася Товелян в мужья главного губернского чекиста, уездного комиссара товарища Шнеерзона.
Венчалась пара на еврейский манер, а то как же...
Потом уже на советский.
Фира тоже не лопухнулась – получила мужа в большом городском соборе! Белокурого красавчика-пошляка.
Как его… ну, конечно! Вышла наша Фира за Лёвчика Врубеля.
Звал его весь город, от собаки до возчика – Лёва-Кочумай.
Щипач и фармазон был Лёвчик. Такая уж доля ему весёлая выпала.
До чужих денег Кочумай был сам не свой. Не ходил на пляж: не мог видеть рядом полуголых людей без карманов!
В остальном, конечно, редкостной души был человек.
Дурацкое имя Кочумай ему не по наследству досталось.
Били на пасху Лёву ямщики в трактире, пока он не крикнул, выплюнув сразу три зуба: всё, земляки – кочумай! Хватит, то есть.
Так и повелось: Кочумай да Кочумай!
Одна только Лёвкина мама, случалось, кричала ему в сердцах по фамилии:
– Врубель, скажи, если ты умный: ну почему твой папа не издох в своей колыбели?! Чтоб он был здоров, где бы сейчас ни был...
Скажите, какая наивность! Ну откуда ребёнку знать...

Революция не разбросала Федотовых зятьёв – наоборот.
Как вышло-то.
Двадцатый век. Двадцатый год. Не стало в одночасье ни богатых, ни бедных.
Революция всех сделала нищими.
Лёва бросает щипать трактирных по мелочам и идёт в лавочку Тартаковера с наганом и задумчивым лицом, то есть выглядит как человек, в одночасье изменивший профессии.

Ювелир Гирш Тартаковер с Молдаванки был кто угодно, только не полный идиёт.
Он говорит себе: Лёва - это не тот праздник, который можно молча пересидеть за шторой.
Поэтому Тартаковер оставляет на полчасика в спальне нежную кралю, Нюсю-белошвейку, она ему понятно где узоры вышивала.
Идёт вниз и разрешает Лёве пощипать парочку витрин поскромнее.
Потом Тартаковер делает вид, что ключами в сейф ему никак не попасть, и вообще готовится упасть в обморок: ой-ой, я где-то уже не с вами...
Большой был артист Тартаковер – не зря пережил в Париже двух молоденьких жён!..
– А если я тебе ногу прострелю, старик, ты мне откроешь? – спрашивает гада Лёвчик.
Тартаковер крепко задумывается над вопросом.
Нюся в спальне всё слышит.
Она молчит, пугается и ждёт выстрела.

Тут разговоры обрывает дверной звонок: дзынь-дзынь!..
А это уездному комиссару ЧеКа товарищу Шнеерзону, вечно гулявшему с маузером в деревянной кобуре и двумя поцами в чёрной коже, приспичило узнать: не попадутся ли в витрине Тартаковера камушки, рыжевьё и разные цацки, взятые ономнясь тремя молдаванами из имения полковника Лыщатого?!
Кожанки входят. Тартаковер кланяется.
Вопрос ювелиру задан.
Гирш молчит и размышляет, как бы половчее соврать чекистам.
Лёва прыгает к лестнице и прячется от Шнеерзона наверху, в тяжеленных спальных портьерах.
Забившись в портьеры, он потихоньку вглядывает из них, как церковная мышь, попавшая в незапертый алтарь, и начинает молиться на фотографическую карточку товарища Луначарского, чтобы черти унесли комиссара Шнеерхона подальше от ювелирного дома Тартаковера.
Все в городе знают, что Шнеерзону с компанией разрешено найденного при обыске грабителя шлёпнуть на месте.
Любая грязь, это тяжёлый труд...
Революционный долг исполнять, это вам не в тапки нагадить.

Погружённый в молитвы Лёвчик неожиданно замечает Нюсю, оставленную в пуховом одеяле и в отблесках канделябра.
Кочумай смекает, что двери в спальне можно таки замкнуть на ключ и ни о чём уже не беспокоиться. В два прыжка Лёвчик летит и запирает двери.
Нюся делает лицо: ах, кто это?!
Лёва, не будь дурак и быстро раздевшись, тем же аллюром перебирается под крупную Нюсину грудь и несомненных размеров перину.
Надо было, несомненно, собраться с мыслями и успокоить девушку...
Шуметь в будуаре Тартаковера определённо нечем.
Но всё-таки началось там у них немножко шума.
Узоры ювелиру – они, конечно, узорами... Но на яблочный штрудель с Кочумаем Нюся не рассчитывала! Нерешительная она.
Против Фиры жидковата будет в бёдрах – двух минут на кулачках не выстоит.

Тартаковер, стоя в прихожей, слышит невнятный шум наверху.
Ювелир оплывает потом и жмурится, словно его щекочут.
Половина одиннадцатого, а в лавочке – какой-то нездоровый ажиотаж.
Будто это уже не лавочка, а разгромленный кабинет мелитопольского градоначальника после весёлого налёта махновцев!..
Тартаковер берёт любимый подсвечник под дутую бронзу и ведёт Шнеерзона показывать единственную свою пустую кладовую.
В это время Нюся на радостях опрокидывает резвящейся ногой единственную в спальне свечу, и очень удачно – прямо на портьеру.
Вот оно когда загорелось, так загорелось!..
Как на пожаре.
Лёвчику стоило бы в окна уйти, но рамы у Тартаковера накрепко забиты гвоздями. К дверям из-за жара тоже не подлезть.
Дилемма...

Шнеерзон слышит крики и ощущает потянувшийся сверху запах лёгкого дыма. С чекистской прозорливостью товарищ комиссар понимает, что поджог затеян хозяином лавки с целью злостного сокрытия улик.
Комиссар товарищ Шнеерзон поднимается в спальню, на раз-два сносит плечом закрытую дверь и арестовывает в дыму и пламени голую Нюсю, а совокупно и погрустневшего Лёвчика.
Однако тут на Шнеерзона падает семисвечовая люстра и сильно осложняет картину происходящего.

Чёрные кожаные революционеры, крича и паля из наганов, бегут уже за бочкой с пожарными.
Вы бы видели эту бочку! Колодец без дна. Пустыня Сахара...
Шнеерзон лежит себе тихо-спокойно и ни о чём таком давно не мечтает.
Он, судя по всему, готовится увидеть покойных дедушку Ицхака и бабушку Цилю. Им есть что ему сказать.
Сообразив, что гроза временно миновала, Лёвчик выталкивает Нюсю на лестницу: беги себе что есть духу!
По-прежнему голая, Нюся что есть духу ползёт на карачках.
Я бы с Нюсиных «на карачках» писал картину – да кто теперь это зацени! Кругом развешан голый авангардизм…

Тартаковер зверем воет на улице, приплясывая у кипящих заревом окон, словно вилюйский шаман.
Всё у него, у гада, полностью застраховано!
Однако промашечка вышла: Советской власти страховые выдумки, полученные при царском режиме – один сплошной пережиток, то есть попросту до лампочки.
Лёвчик, не размышляя, берёт на плечи неподвижного Шнеерзона, что удаётся не сразу. Шнеерзон – двухметровый еврейский бугай с бычьей шеей, а Лёва – субтильный расейский блондинчик с вечно смеющимся лицом.
Что поделаешь: деверь деверю поневоле свой!
А своего Лёвчик не бросит.
Вытащил-таки Кочумай Шнеерзона – причем практически нетронутым!
А Тартаковер, по слухам, уволок из огня пару-тройку самолучших брильянтов плюс заграничный паспорт.
Врут, наверное: паспорт завсегда купить можно.

В общем, все выжили, а лавка сгорела.
Нюся уехала в деревню, с позором и выходным пособием от Тартаковера.
При всех облавах Шнеерзон прятал Лёвчика в деревне, у дальних еврейских родственников. А Лёвчик, семнадцатью годами позже, во время чистки внутренних органов, почти два месяца кормил и укрывал Шнеерзона в катакомбах...

Рассказывали как-то заезжие циркачи, что обе семьи теперь в Румынии.
Держат на паях гостевой бордель.
Вот я и приехал…
Что ж, будете в Букурешти – нашим кланяйтесь

(с) Стэн ГОЛЕМ