July 6th, 2009

Каштаны...

В субботу пошел на рынок, дабы прикупить на неделю грядущую еду в виде
фруктов, овощей и туалетной бумаги.

Помидорки, апельсинки, бананы всякие. Уже рассчитываюсь с продавцом, как
краем глаза замечаю на прилавке, в низеньком ящичке, что-то такое
темное, деформированные заячьи какашки напоминающее.

- А что это? – вопрошаю я.
- Эээ, эта кашьтан. Свежий, вкусьный! Толька сабрали!
- Ааа… Эта… А как его кушать-то?
- Ай, расколешь его немного и кипятком и чуть-чуть соли, да?
- И вкусно?
- Вай, как вкусно! И полезно тоже сильно, да!

Нуу… Взвесь немного… Понравится, приду еще куплю.

Пожилой кавказец взвесил мне пакетик каштанов и я навьюченный пакетами
поковылял в машину.

Надо сразу сказать. Приготовленные по его рецепту каштаны вкуса
оказались безобразного, вида отвратительного, и заколебался я каждый
каштан расколупывать. Хорошо, что приготовил только пять каштанин.

Сел я значит над коричневой кучкой и принялся думу думать. Дума была об
одном – как приготовить сей диковинный овощ?

Все мои знания касающиеся каштанов ограничивались поговоркой – «Таскать
каштаны из огня чужими руками» и строчкой из песни Шуфутинского –
«Каштаны негры продают на площади Конкорд». Еще правда была «Каштанка»
классика, но это уже несколько другое блюдо.

Исходя из своего багажа знаний я сделал несколько выводов. Первый гласил
– Раз «каштаны из огня», то их можно жарить. Второй вывод – раз сами
«негры их продают», да еще и «на площади Конкорд», значит продукт должен
быть вкусным и наверно типа семечек. А семечки, подумал я, подтверждая
первый вывод, надо жарить.

Достал я сковородку тефлоновую, масло подсолнечное и лопатку пластикову.
Немножко масла в сковороду, каштаны туда, все перемешиваем, чтобы они
заблестели масляными боками…

Быстро зашкворчало масло, в такт ему зашкворчали мои мысли в
предвкушении редкостного в наших краях деликатеса. Почему-то мне
казалось, что каштан будет напоминать вкусом то жареные семечки, то
арахис, то еще что нить вкусное. Весь такой романтичный я сидел в
мечтательной дымке, расслабленный телом и душой, когда что-то громко
грохнуло и мимо уха со скоростью испуганного пчела пролетела какая-то
гадость.
И чито это за муйня?! – благодушно-мечтательное настроение начало
покидать меня.
истинно так!!! – очередная хрень просвистела мимо носа, врезалась в
стену и упала на стол. Приглядевшись к упавшей фигне повнимательней, я
узнал кожуру каштана. Но божешмой! Что с ней стало?! Развороченная
маленьким ядерным взрывом оболочка идентифицировалась только местом
старта, которое я определил, мысленно прорисовав траекторию полета
кожурки.

Вспомнив свой неудачный опыт приготовления яиц в микроволновке, я слегка
занервничал и напрягся. И не зря. Потому что в следующую секунду на
плите заработала установка ГРАД, поливая смертоносными зарядами всю
кухню
ну и меня естественно.

Порванные каштаны летели с отчаянием японских камикадзе, сея грязь и
бардак всему живому. Из «всего живого» на кухне был только я и поэтому
выбора не было. Пиз#ец пал на меня.

Плять, лучше умереть стоя, чем жить с каштаном в жопе! Тем более, что
рвануло только мала толика этого дерьма. Я с ужасом представил, что
будет когда заработают в полную силу остальные, и затрепетал.

Пригибаясь до пола под летящими осколками и бормоча нецензурную молитву,
мое тело нелепыми скачками приближалось к огневой точке.

Мысли в критической ситуации работают намного быстрее, чем в обычной
жизни, и поэтому принятое решение, как это водится, оказалось
единственно неправильным.

Неправильность заключалась в том, что сковородку надо было с плиты снять
несмотря ни на что. Но я, напуганный как олененок, не рискнул трогать
эту ужасную машину «каштан-катапульт». Единственное, что пришло в
голову, это - крышка. Метнувшись к крышкохранилищу, заодно по дороге два
раза истинно так на скользкой плитке лицом в бок, я судорожно схватил
крышку и с победоносным кличем водрузил ее на сковородку.
Правда, пока я издавал свой клич, взорвавшийся очередной каштан залетел
мне в открытый зев, чем несказанно меня огорчил.

На кухне стихло. Странно. Осторожно, на цыпочках, стараясь не напугать
трепетный продукт, я приблизился к сковороде. Она молчала. Я, пугаясь
собственной смелости потрогал крышку ногтем указательного пальца.
Тишина.

Ага! Сцучаро!! Забздели каштановые выродки!!! Реального пацана
испугались!!! Ага!!!
Я смело выпрямился, презрительно посмотрел на побежденную сковородку. А
вот грудь выпятить не успел. Хотя собирался.

Из под крышки послышалось что-то похожее на бормотание, будто где-то
далеко в пещере пицот Хоттабычей вспоминают заклинание.

Я прислушался и пошевелил ушами. Как оказалось - зря прислушивался.

Потому что в следующую секунду грохнуло так, что уши позагибало аж до
колен. Крышка, сорванная со сковородки чудовищной стихией, стремительно
поднялась по хитрой траектории и приложила меня по телу. Но это была
фигня.

На плите опять заработал доморощенный ГРАД, причем с такой
интенсивностью, что до того, как я принял упор лежа, засрано было все.
Кухня, мебель, посуда и я. Я почему-то оказался загажен больше всех.
Карма такая, что ли?

Вот интересно, как такие маленькие плоды могут произвести столько
дерьма?! Уму непостижимо!
Все когда-то кончается. Когда стих стук каштанов по крышке, которую
я лежа держал над головой, на кухне повисла звенящая тишина.

Было настолько тихо, что сначала показалось, что я оглох. Но вытащив пол
каштана из правого уха, я успокоился. Судорожно вздрагивающая
сковородка, еще не остывшая после побоища, видимо вспоминала самые
лучшие моменты битвы и иногда вздрагивала от удовольствия.

Каштаны были везде. Их шкурки и внутренности присутствовали на каждом
сантиметре кухни и меня.

Взрыв на каштановой фабрик!!! Сенсация!!! Только в нашей газете!!!
Террористы взорвали склад с каштанами!!! Невиданная трагедия!!! Много
жертв!!! Все в каштановом дерьме!!!
И это было не преувеличением.

Теперь я не люблю каштаны, площадь Конкорд и негров.
VIA boards.auto.ru

Эффект бабочки

Линии судьбы переплетаются подчас немыслимым образом. Причинно-следственная связь порой настолько тонка, что иногда кажется, что от малейшего вмешательства она порвется. Вспомним, знаменитый рассказ американского фантаста Рэя Бредбери, про то, как неосторожный путешественник во времени случайно раздавил ногой бабочку в далеком прошлом и тем самым изменил ход истории, а вернувшись обратно, в свое время, не смог узнать окружающий его мир. Недавно я прочел новость, про то, как дочь советника экс-президента Ирака, Саддама Хусейна убила 81-го профессора из Москвы. Я удивился, как порой причудливо переплетаются нити жизни порою разных людей. И это заставило меня вспомнить об одном давнем событии, произошедшем со мной.

Мне было восемь лет. Тогда существовала такая форма занятости пиздюков, называемая «летней трудовой практикой». Нас выпускали с граблями, лопатами и тупыми как Дж. Буш-младшый, тяпками на территорию возле школы. Раздавали каждому задание, дескать, ты, чувак, рубишь траву вот от сих до сих, ты чувиха, гребешь граблями всю ту хуйню, что тот чювак нарубил, а ты, маленький чувачок, берешь носилки и носишь ту хуйню, что нарубил чювак и нагребла чювиха, в напарники себе вазьмешь вон того перваклашку, он хотя и децльный, но тему сичот нихуйово. Иффективность от таково труда была такова, уничтожение травы на той небальшой территории вакруг школы занимало учеников с 1-го по 6-й класс на все лето. Гаварят, что один таджык заменяет в работе трех русских, а один китаец ваще трех таджыков заменяет. Следуя данной логике, можно претпалажыть, што один китаец с лихвой заменил бы нас всех вместе взятых.

Это я всё к чему? К тому, что был у нас адин таджык в классе, а в параллельном – был китаец, но толку от них было ровно столько же, сколько и от нас. Обрусели паходу. Таджык каторово, кстати, не паверите, звали Равшан, па-русски еще с каким-то акцентом гаварил, а Лёня – так мы по-простому китайца называли – тот ничем от нас кроме как разрезом глаз не отличался. Равшан пытался, было, тяпкой аккуратно срубать растительность – гены давали о себе знать. Но, глядя на остальных, он абламывался и расслаблялся.

Аднажды Равшан припер откуда-то ведерко черешни. Нихуйовое ведерко такое. Ну, а мы чо? Ну, мы и не атказались нихуя. Я так вапще, савсем не атказался. Прямо так нихуйово не атказался. Килограмма полтора осилил мой децкий арганизм. А паскольку канкуренция среди пажырателей черешни была высока, то прихадилось жрать быстро, а инагда и с костачками. Делал я тагда это ищо, не асазнавая к каким паслецтвиям это может привести.

Черешня легла на выпитое с утра молоко. Молодой организм лехко переварил чудо-йагоду. Чудо-йагода толпилась где-то в районе кишечника и гатовилась перейти в прямую кишку. На это мне стали намекать многочисленные пуки, рвавшиеся наружу через неакрепшый жопный сфинктер. Срать в штаны мне не позволяло моё реноме. А срать в туалете не позволило расстояние до него, преодолеть которое спокойным шагом быстрее, чем за пять минут не прецтавлялось вазможным. У миня просто не было этих пяти минут. А бежать в препрыжку я тоже не мог, так я рисковал насрать в штаны и падарвать свайо реноме. Оставалось адно – срать где-та нипадалёку. Такие вот, блять, паслецтвия аказались.

Через минуту уже, паслецтвия легли ровными калбасками на твердь грунта. Вытереть жопу памог раскидистый лапушог. Не в том смысле, что нашолся какой-то лопушыло, которому я паручил вытереть жопу, канешно. Под лопушком тут падразумеваецца не лошара, а абычное растение семейства лопуховых росшее рядышком и не успевшее падвергнуцца вырубке. Я чувствовал сибя прикрасно, но мои однокашники вдруг учуяли неладное. Я понял это, и мне пришлось позаимствовать лопату, чтобы закопать неладное. Закопал и вернул лопату Ваську. Васек брезгливо принял говняную лопату из моих рук и пашол жаловацца сваей матери, каторая по савместительству была еще и нашей учительницей. Кагда Васёк зашол с лопатой в школу, чтобы дайти до кабинета свайей мамы, ево заловил трудавик. Дескать ты чо, чертило йобаное, с гамном по школе разгуливаешь, пиздюлей давно не палучал. Паскольку труды начинались с четвертого класса, то трудавик Ваську не знал, и тем более не знал, кем была его мама.

Забрав лопату, он легонько йобнул Васька по жопе. Сначала ногой, а потом и лопатой. А сам пашол в сартир, дабы атмыть лопату от скверны. Но, по дороге подскользнулся на полоске свежей краски у лестницы и уебался башкой об стену. А лопата, савершыв кувырок, прилетела ему в табло. Удара лопатой он уже не пачувствовал, паскольку патерял сазнание сразу. Зато работница столовой услышала грохот и пачувствовала аромат молодово гавна. Надо сказать, что по трудавику сохла добрая половина женского коллектива школы. И увидя трудавика, распластавшегося возле лестницы, она кинулась, было, делать ему искусственное дыхание, но поскользнулась на той же краске и упала сверху на трудавика.

Фимиамы (или фимиазмы), расточавшиеся телом трудавика, неажыданность падения и вапще некая нелепость ситуации павергли сотрудницу в шок и не пазваляли ей падняцца с трудавика еще секунд трицать. Этого времени впалне хватило, штобы в вестибюль, где разворачивались сабытия, вашла директорша, тоже, кстати сказать, неровно дышавшая в сторону трудавика и порой йебавшаяся с ним. Нужно ли гаварить, что её реакция была бурной и саправаждалась выделением слюны и мата. Как и подобает истинному рукавадителю, она сначала и слушать ничего не захотела и мысленно уже уволила и трудавика и сотрудницу. Но, удивившись, что любовники не сйобываюцца в ужасе, она подошла ближе и стала разбирацца в ситуации. Быстро сообразив в чом дело, она произнесла: «Беспомощностью пользуешься, сучка?! А ну пошла нахуй ацуда!».

Сотрудница сйебалась, а директорша, преодолевая брезгливость, стала на колени и принялась приводить в чувство трудавика. За этим занятией ейо застали Васёк и его мама, за которой тот уже успел збегать. «Валентина Семеновна», - твердо начала свое обращение к директору мама Васька, - «меня не устраивает поведение ИгорьПалыча в атнашении маево сына…». «Заткнись, дура! Скорую вызывай!». Камандный голос падавил материнские инстинкты и заставил бежать в учительскую звонить по телефону.

Васёк, недовольный развитием сабытий, тихонько обошел директрису и йобнул сандаликом трудавика по йайцам. У ахуевшей от такой бесцеремоннасти директрисы, глаза заметно увеличились, и она заорала: «Каково х..?! Завтра в школу с родителями то есть!». Однако удар пришелся весьма кстати, поскольку ИгорьПалыч стал шевелицца панемногу.

Если не вдавацца в дальнейшие падробнасти, то откачали трудовика быстро. Отвезли в больницу с сотрясением нихуйовым. Сотрудницу столовой, Васькину маму и завхоза уволили. Завхоза, якобы за халатность при проведении ремонтных работ. Об этом я узнал позже, когда приезжал в родную школу на практику по машынописи. Машынопися – это такая спецыальность в УПК была. Приходилось в вводить в базу данных сведения о принятых и уволенных за все годы.

От знакомых узнал, что мама Васьки пожаловалась в РайОНО на действия директора, но тем самым вырыла себе яму, паскольку директорша была дамой со связями. И маме Васька пришлось насовсем завязать с педагогической практикой. Трудавик работал до последних дней в школе. Похоронили в прошлом году. От пьянки помер, говорят. Директриса в новенького физика втюрилась.

Васёк, сразу после увольнения мамы, стал хуйово учицца. После ПТУ пошел в армию и там сторчался на какой-то хуйне военной. Служыл в внутренних войсках, и был в охране каких-то складов секретных. Пришел из армии конченным торчком. А на гражданке свою секретную хуйню достать не смог, и заменить не нашол чем. Повешенным нашли на балконе. Мать не вынесла горя и сошла с ума.

А на месте, где я посрал, выросло два роскошных черешневых дерева. Равшан еще часто туда за черешней ходил. Ему было двадцать лет, когда он в июне последний полез на дерево и сорвался. Вроде и падал невысоко, а шею свернул и позвоночник сломал. Пролежал год в коме, а потом умер. Говорят, родственники устали очень и кормить перестали.

Сотрудница, уволенная, по сути, ни за что, проработала два года в ресторане, куда устроилась после увольнения. А через два года, в 1991-м, открыла свое кафе. У Димки Белого сестра старшая пошла работать к ней и про неё все знала. В 93-м она открыла первую в Волгограде сеть продуктовых магазинов. Нашла мужа и с ним рестораны открыла и еще магазинов кучу. А потом мужа не стало, сеть развалилась, ресторан сгорел.

А что до меня?! У меня все заебись. Про меня никто и не вспомнил. Но черешню теперь, я ем с осторожностью. А вне дома вообще не ем. Ну, её нахуй. Обосрусь еще. Мало ли. Реноме подорву и пиздец тагда.

© Автобус_мля

Ну и харя ...

Снова утро... Розовеет восход...
Ты проспал, и, как всегда, суета,
А в углу сидит некормленый кот,
Ты сначала покорми-ка кота!

На работе был забот полон рот,
Ты устал и нету сил ни черта!
Но голодный кот давно тебя ждёт,
Ты вернулся – покорми-ка кота!

Предположим, ты подругу привёл,
И ритмично заскрипела тахта,
Кот голодный помяукал, ушёл…
Эх, сперва бы покормил ты кота!

Или… Дали от ворот поворот,
Шрам на сердце, на душе пустота…
И единственный друг – только кот…
ТАК ПОГЛАДЬ
И ПОКОРМИ, БЛЯДЬ,
КОТА!!!

© КотНаТрёхЛапах aka Штурм

Книга Жизни

Звонок на мобильный. Мигающее имя на дисплее и дурацкая фотка моей жены. Никогда не прикреплял фотографий к контактам. Зачем эту прикрепил - не знаю. Решаю не брать трубку. Не могу и не хочу ни с кем говорить. Даже с ней. Руки сжимают руль автомобиля. Разрыдаться бы, забиться в истерике, да не получается.
Вкривь и вкось как-то все в этой жизни. Сам виноват во многом, хотя и оправданий предостаточно.

Вспомнил первый год совместной жизни. Практически ведь с нуля начинали. И ничего, оптимизма - полные штаны. Потом ребенка завести решили. Да, именно так и было. Другие сначала беременеют, а потом уж за голову хватаются. Мы же - нет, правильные, продуманные и сознательные. Тоже мне, продуманные. Ни кола, ни двора - они ребенка заводят! Счастливые бегали, радостные, когда, уже через месяц, быстрый тест аптечный сделали. Бегом на учет к гинекологу становиться, там говорят - еще рано. Еле дождались.
Цветами, фруктами задаривал, на крыльях летал. Придурок.

А потом – кровотечение на пятом месяце открылось. Жену в больницу, сам возле нее правдами и неправдами. Вида не подавал, что переживаю. До сих пор лицо ее помню, как стенка белое. И взгляд сосредоточенный такой, будто она забыла что-то и, если вспомнит, то обязательно все обойдется.
На ночь в больнице оставили, а утром врачи стало известно, что беременность спасти не удастся.
У жены слезы, истерика, я же держусь. Поддержать пытаюсь, Наташка же плачет и все сказать что-то пытается. Я сначала не понял, потом прислушался – она передо мной оправдывается.

-- Не смогла я его спасти, не смогла...

У меня у самого слезы на глаза навернулись, что сказать, чтобы Наташку убедить, что ни в чем она не виновата, не знаю. Прикоснуться и то к ней боюсь, чтобы больно не сделать. Так и сидел рядом, обнимал ее не касаясь: одной рукой за перила кровати вцепился, другой, через Наташку, в раму железную. Поднять ее хотелось с кроватью вместе и нести на руках. И говорить, говорить без умолку, чтобы верила, что все еще будет у нас хорошо.

По-настоящему плохо же стало через какое-то время. Когда выяснилось, что детей она не сможет иметь уже никогда. Только и жждал, когда у нее вырвется: «Ты же обещал, что все еще будет...»

Давно это было, четыре года назад. Потом в работу с ней ударились. С остервенением каким-то, словно и не работали вовсе, а злость на боксерской груше выколачивали. Выматывались, но получалось, и работать, и бизнес расширять. И когда, вокруг о кризисе заговорили, мы и внимания не обратили. Пахали по-прежнему. Пока самих не коснулось.
Дальше - хуже, все думали, застой небольшой. Да и сейчас так думаем, надеяться ведь надо. А денег попросту нет. Должников - тьма, а платить не спешат. Из банков же, где кредиты и задолженности, звонят аккуратно, три раза в день.
И Наташа сейчас наяривает, чтобы от меня услышать, что за день ничего не решилось и опять в депрессию и злобу удариться. Уже третий неотвеченный звонок от нее. Наверное, напишу ей просто, чтобы не волновалась и не ждала сегодня. Не могу домой ехать, хоть ты тресни! Так в машине и сидел бы до утра. Сигарет, слава Богу, почти пачка.

Мобильный опять оживает. Думал, опять жена, когда - нет. Отцовский номер.

— Алло.
— Как дела, говорить можешь? - он всегда спрашивает, привык, что я занят могу быть и по вечерам.
— Могу, могу. Тебе что, Наташа звонила?
— Нет вообще-то. Позвонил вот спросить, может, в гости заглянешь?
— Нет, пап, не сейчас, - автоматом отвечаю ему, словно мне есть чем заняться.
— Ну смотри, а то давно уже тебя не видел.
— Пап, подожди, подожди, - спешу, чтобы он не успел положить трубку, - ставь чай, я сейчас буду.

* * *
— Вот это дело! - отец радуется, встречая меня на пороге.

Я в очередной раз думаю, какая же я скотина, лишний раз заглянуть к нему не могу. Разуваюсь, снимаю куртку и прохожу на кухню.

— Чай-то я поставил, - говорит он, - да, пока ты ехал, еще картошку пожарить успел. Селедка вот с лучком, салат. Но, это по желанию.

— Да нет, я не голоден, - отвечаю ему и вдруг понимаю, что не ел с самого утра, - насыпай давай, - поправляюсь, уже с улыбкой.
— Эх, молодежь, сам таким был, - отец наваливает мне тарелку картошки.
— Как ты? - оглядываюсь по сторонам, пытаясь вспомнить, когда я последний раз был у него в гостях. Становится стыдно.
— Да потихоньку, ты ешь давай. Как я, как ты - потом поговорим.

Он достает из холодильника запотевшую бутылку водки, показывает мне.

— По рюмашке?

Сначала хочу отказаться, я же за рулем, а потом вспоминаю, что вообще в машине всю ночь сидеть собирался и соглашаюсь.

— Но за руль тогда не пущу.
— Да я и не поеду.
— Ну и лады, - он наливает мне рюмку и себе грамм тридцать, - я так, символически, здоровье беречь уже надо. - Выпиваем за встречу и продолжаем ужин.
— А картошка у тебя по-прежнему самая вкусная, - хвалю я его, и это правда.
— Ну тебе-то грех жаловаться, так, как Наташа готовит, редкая хозяйка умеет. Как у вас с ней?
— Нормально, - неопределенно отвечаю ему я. Хотя, у нас на самом деле все нормально. Да, нервы на исходе, да, злимся. Но это все из-за финансовых проблем. Из-за того, что помочь друг другу не можем. По крайней мере сейчас. А касательно "потом", потом тоже ничего неясно. Это злит еще больше. Иногда кажется, что все образуется, иногда же, вот как сегодня, хоть в петлю лезь от безысходности.

— Наелся или еще? - отец убирает пустые тарелки со стола.
— Спасибо, давай чай пить.
— Идем тогда в дневную лучше. Там сядем, - ощущение уюта, появившееся от вкусного ужина и домашней, давно забытой обстановки, сменяется беспокойством. Если в дневную, значит, не просто так отец звонил. Значит, разговор будет. Интересно, о чем? Наверняка ничего хорошего. Или Наташа ему звонила или еще что-нибудь.
Отец ставит поднос с чаем на журнальный столик, мы садимся в кресла, стоящие по разные стороны от него.

— Вот, чай пока пьешь, может, полистаешь, - он достает старый альбом, в котором хранятся фотографии семьи моего деда. Я любил рассматривать их в детстве. Особенно военные. Сам дед про войну говорить не любил. А вот фильмы смотрел с удовольствием. Соглашался с актерами, протестовал, иногда усмехался, незлобно кляня режиссера за неправдоподобность. Мне он своих комментариев никогда не пояснял. Говорил, что это у него так, старческое кряхтение.

— Да как-нибудь в другой раз, - отказываюсь, хочется, чтобы отец уже начал говорить о том, зачем позвал.
— Ну вот эти посмотри, по крайней мере, - он достает из альбома две фотографии.

На одной из них дед, совсем молодой еще красноармеец, с ним еще несколько солдат на фоне какого-то здания, построенного в турецком (а может арабском, кто их разберет) стиле. На второй - тоже дед, в форме, смеется и гладит осла, на котором восседает какой-то узбек. Эти фотографии я помню с детства, как впрочем, и все остальные. Помню даже, что эти две еще довоенные.

— Ты даты посмотри, - настаивает отец.

Переворачиваю, с другой стороны стоит одна и та же дата "20 июня 1941 года". Два дня до начала Великой Отечественной.

— Ну и что? Он, кажется, говорил, что в их командировку посылали на восток куда-то.
— Именно, - подтвердил отец, - это он в Самарканде. А знаешь, что это была за командировка?
— Да мало ли...
— Ну, тогда слушай, - отец встал и начал мерить комнату шагами. Интересно, почему он так разволновался? Надеюсь, не расскажет мне какую-то страшную семейную тайну, что дед уже тогда участвовал в секретных испытаниях ядерного оружия, и, что все эти годы семья удивляется, почему я не родился шестипалым с жабрами и о двух головах?

— Я тоже не знал про эту его поездку. Он мне про нее рассказал после своего первого инсульта. Боялся, что не выживет. Потом мы с ним много общались на эту тему. В то время, по приказу Сталина, искали захоронение Тамерлана. Слышал о таком?
— В школе проходили.
— Местным Москва не доверяла, точнее, доверяла, но проверяла. Да и искали могилу Тамерлана не совсем в интересах науки. Стране нужны были деньги. Поэтому часть ученых была прислана из столицы, охрана же состояла сплошь из сотрудников московского НКВД.
— Подожди, а разве не захоронили Тамерлана в степи, прогнав потом, чтобы скрыть могилу, сотни лошадей?
— Нет, нет, с Чингисханом путаешь, - замахал головой отец и продолжил:
— В самих раскопках дед, конечно, не участвовал...
— Подожди, при чем здесь дед? Ученым он не был, в пехоте служил, насколько я помню, а ты про НКВД говоришь.
— Я тоже так думал, пока он мне в больнице не начал обо всем рассказывать, - отец махнул рукой, мол, не о том сейчас речь, - Так вот, во время раскопок, дед с другими сотрудниками НКВД охранял вход в склеп Гур-Эмир, гробницу эмиров. Внутрь они не заходили. Поэтому о самих раскопках я уже узнавал из книг, - он кивнул на стопку книг, приготовленных, по-видимому, к моему приходу.
— Интересно, но к чему ты ведешь?
— Дальше началось самое интересное. Мулла и местные власти были против раскопок. Говорили, что нельзя тревожить дух Тамерлана, а то начнутся войны по всей земле. Директора музея даже арестовали по приказу самого Сталина. "За саботаж и распространение ложных слухов". Раскопки продолжали, сначала были вскрыты могилы сыновей и внука Тамерлана, Улугбека. Ученые, периодически выходившие из склепа на воздух, уже тогда начали жаловаться на духоту и тяжелый воздух в склепе. Некоторые перешучивались: "Что, разбудили дух Тимуридов?" Открытие гробницы Тамерлана назначили на 21 число.

* * *
Работа не заладилась с самого утра. Все никак начать не получалось. Несколько раз пропадало электричество, и склеп погружался во мрак. Когда же начали сдвигать нефритовую плиту, лебедка сломалась и плита рухнула назад.

— Перекур, - объявил Семенов, руководящий раскопками.
— Чуть камеру не угробили, - проворчал кинооператор.
— Ну не угробили же, - вяло ответил кто-то из ученых.
— Я чайку пойду выпью, - кинооператор направился к выходу из Гур-Эмира.
— Странный народ узбеки, - заключил кто-то из экспедиции, - жара такая, а они чай хлещут горячий.

Малик Каюмов, кинооператор, сидел в тени дерева и пил чай. По периметру, вокруг склепа стояли бойцы НКВД в форме рядовых красноармейцев. Неожиданно его внимание привлек шум за углом. Послышалась русская речь и довольно спокойный старческий голос в ответ: "Пусти, главный ваш нужен. Срочно очень".
"Опять земляки бушуют", - подумал Малик и пошел объясниться с ними на родном языке.

— Что здесь происходит? - он для солидности начал по-русски.
— Да вот, бельмечут чего-то, старшего требуют, - перед бойцом стояли три старика с белыми, как снег, бородами.
— Я самый главный, - сказал Каюмов и продолжил уже на родном языке, - чего вам, отцы?
— Узнать хотели, как работа идет? - начал один из них, по-видимому, старейший.
— Нормально идет, - соврал кинооператор.
— И лебедка не ломается, электричество не гаснет? - осведомился второй старец, - и врать старшим тебя родители не научили?
— Откуда знаете? - смутился Малик, разыграть грозного начальника перед старцами явно не удавалось.
— Сын, ты нашей крови, ты должен понять, - опять заговорил самый старший, - нельзя этого делать. Смотри и в Книге Жизни написано, - он достал из складок одеяния книгу, она блеснула на солнце множеством камней, которыми была украшена обложка, и открыл ее где-то на середине.
"Если потревожить прах великого Тимур-ленга - разразятся войны по всей земле", - прочитал Малик арабскую вязь. О Книге Жизни он слышал предания в детстве и точно знал, что это легенда. Такой книге нет в природе, а то, что ему показывают - несомненно, подделка. Уж хотя бы потому, что не дано ее читать простому смертному, даже легенда об этом говорит. Лишь Избранные могут прочесть пару строк. И лишь Тот, кто способен остановить неминуемое, сможет прочесть ее, когда над Землей нависнет беда, и совершить чудо.

— Избрали тебя, вот и прочел, - старец словно угадал мысли Малика. Хотя сделать это было несложно - легенда известна всем.
Малика еще больше разозлили хитрости земляков.

— Разговор окончен, отцы, - грубить в ответ не позволял обычай, - Не пускать, - бросил он бойцу и зашагал по направлению к склепу.
— Нельзя, нельзя!- старцы перешли на крик, к ним поспешили еще несколько бойцов.

Плиту пришлось поднимать вручную. Гроба под ней не оказалось. Еще одна плита.

— Малик, - крикнул Семенов, - ты же местный! Тут надписи какие-то.

Каюмов оторвался от камеры и заглянул в могилу.

— Прочитать можешь? А то может, и не Тамерлана откапываем.
— У Тамерлана было четырнадцать имен, они здесь и написаны, - Малик наклонился и рукой стряхнул вековую пыль с продолжения надписи, - и текст еще.
— Какой текст?
— Так, суеверие. "Того, кто осмелится потревожить прах великого эмира, постигнет кара, и войны разразятся по всей земле".
— Понятно, все, как и обычно здесь, на Востоке, - заключил Семенов, - Продолжаем!

* * *

— А утром, как ты знаешь, началась Великая Отечественная война, - завершил рассказ отец.
— Любопытная легенда.
— Да, любопытная, - кивнул отец, - я, лично, думаю, что это совпадение. Бывают совпадения и похлеще. Но позвал я тебя не из-за этой истории, свидетелем которой стал дед.
— А что же тогда?
— Уже на следующий день все участники экспедиции, даже бойцы НКВД, свято верили в правдивость легенды. Но ни старцев, ни книги найти не удалось. Местные только разводили руками и говорили, что Книгу Жизни, если она существует, могли принести только посланники свыше.
— Ну а дед, а дед-то здесь при чем?

Отец помедлил немного:

— Он получил ее. Ему оставили эту книгу. Сказали, чтобы спрятал, и что она найдет своего хозяина.
— И где она?
— В Самарканде. У меня есть план, дед точно указал место.

— Папа, ну что ты предлагаешь? Тем более, ты сам говоришь, что не веришь в легенды. Почему тебя тогда волнует эта книга?
— Книга есть, - твердо сказал отец, - Дед описывал ее как довольно большую по формату, с чистыми пергаментными листами. Он тоже не верил в легенду, но то, что сумасшедшие старцы оставили ему эту книгу, - это факт.

Отец продолжал шагать по комнате, словно решаясь сказать еще что-то.

— Дело в том, - наконец-то решился он, - что ее обложка украшена рубинами. Ровно 555 камней, каждый размером с ноготь. В центре же, в золотой оправе, находится изумруд размером с голубиное яйцо, - он посмотрел на меня, - Вот так вот. Родовое достояние, оставленное нам тремя безумцами.

Мы помолчали. Отец молчал наверняка, чтобы я проникся глубиной признания. А я искал несостыковки в рассказанной мне истории.

— И зачем он ее там прятал? Почему не привез домой?
— Так война же была, уже на следующий день половину отряда и твоего деда вместе с ними отправили на передовую. Куда ему с книгой туда?
— Ну а позже почему за ней не вернулся?
— Да потому же, что и я за ней никак собраться не мог. Потому же, что и ты раз в год только выбираешь время, чтобы ко мне в гости заглянуть. Нет, я не упрекаю, я понимаю. Дела. А у деда твоего - четыре года войны с немцами было, затем в Маньчжурии три года был. Потом женился, мы с братом маленькие, так и не выбрался. А все надеялся, пока инсульт его не свалил. А я вот тебе рассказываю, и сердце прямо заходится. Злюсь, что сам не смог съездить. А еще больше злюсь, что и так жизнь прожить можешь, как мы с дедом. Никогда не решившись.

"Так идут за годом год, так и жизнь пройдет, и сотый раз маслом вниз упадет бутерброд", - пронеслись у меня в голове давно забытые цоевские строки.

* * *
— Сейчас нас ждет дорога в Самарканд, там мы устроимся в отеле, а завтра проведем занимательную экскурсию по этому замечательному городу, - голос у гида был довольно неприятным.

Не могу поверить, что я пошел на эту авантюру. Уже четыре дня я мотаюсь по Узбекистану с туристической группой. Туристический тур Ташкент - Бухара - Шахрисабз - Самарканд - Ташкент. Самарканд - конечная точка нашей экскурсии. День в Самарканде, ночевка, выезд в Ташкент, потом - аэродром и Москва. Безумие чистейшей воды. Неужели я в самом деле вернусь в Москву с книгой, одна обложка которой стоит миллионы? "Пятая плита у правого подножия арки, ведущей к входу в склеп." Не может быть! Да там давным-давно все в асфальт закатали!
Чем дольше я находился в Узбекистане, тем меньше верил в успех этой затеи. Даже не в успех, в правдивость.
Не верю я, что книга эта была на самом деле. Может, солнце напекло деду, пока он на посту стоял. А может, колориту местному поддался.
Не верю. Я-то не верю, а Сталин, судя по всему, поверил. Нет, не в книгу. Он вообще поверил в легенду о гробнице Тамерлана. Тому самому Малику Каюмову удалось встретиться с Жуковым и рассказать ему историю раскопок. Уже в конце сорок второго. Жуков же передал все Сталину.
И Сталин поверил. И приказал в срочном порядке вернуть останки в Гур-Эмир. Судя по книгам, которые собрал мой отец, захоронение произвели 20 ноября 1942 года. Да, да, фашисты со всех сторон поджимают, а Сталин об останках мертвеца заботится. Личные распоряжения отдает, как захоронение должно быть произведено, с историками в кабинетах сидит.
А 22 ноября - победа под Сталинградом, перелом в ходе войны.
И не только этим занимается Сталиню По непроверенным данным над линией фронта летает несколько самолетов. За штурвалами – летчики-асы. Груз на борту каждого из них – чудодейственные православные иконы, привезенные со всех концов Союза. Один из самолетов летал исключительно в сопровождении двух истребителей. Его груз Сталин посчитал самым ценным. Икона Владимирской Богоматери, оригинал, сохранившийся в течение почти двух тысяч лет, привезенный в Россию в XII веке из Константинополя. Ей приписывались многие чудеса, главное из которых, случилось в 1395 году. Именно тогда Тамерлан захватил Рязанские земли и пошел на Москву. Князь Василий (сын Дмитрия Донского) не имея малейших шансов на победу, упрашивает владимирцев одолжить ему икону. Икону несли на руках в течение десяти дней. Владимирцы, все кто мог, сопроводали икону, твердя без конца: "Матерь Божия, спаси землю русскую!". Встречали икону всей Москвой.
Тамерлан, по преданию, в это время спал в шатре, на подступах к Москве.
«И такой сон снизошел на свирепого грозного завоевателя-инородца: с высокой горы спускаются к нему святители с золотыми жезлами, а над ними в сиянии ярких лучей и божественном величии стоит Лучезарная Дева, окруженная бесчисленными ангелами с огненными мечами, направленными на Тамерлана...
Тот проснулся в холодном поту и немедленно созвал совет. Мудрецы так истолковали сон, что Лучезарная Дева — не кто иная как сама Богоматерь — заступница русских, и сила ее неодолима. Наш летописец пишет: "И бежал Тамерлан, гонимый силою Пресвятой Девы".
Литература, собранная отцом, увлекает меня все больше и больше. Интересно, безусловно, но не тогда, когда едешь на поиски книги, надеясь на чудо, в которое ум отказывается верить, а логика упрямо твердит, что все это красивые легенды и не более.
"Бред", - отрываюсь от книг и смотрю в окно автобуса, везущего нас в Самарканд. Всем давно известно, что война готовилась заранее. Война была неминуема. Если бы ее не начал Гитлер - начал бы Сталин. И не поверю я никогда, что можно сдвинуть могильную плиту и изменить ход истории. Перевернуть страницу и изменить судьбу. Нет, так не бывает. Хотя и хотелось бы.
Беру в руки мобильный и начинаю строчить СМС-ки Наташке, оставшейся в Москве.

* * *
Ужасная ночь в отеле, духота не дает спать. Так и хочется выбежать из отеля и побежать на поиски склепа. Нет, не за книгой. Просто убедится, что это миф, сон, бред. Что ничего нет, никакой книги, украшенной рубинами на несколько миллионов. И спокойно лечь спать. А затем вернуться домой. С пустыми руками. Опять в кризис и проблемы. Позвонить жене и сказать...
Не знаю, что ей сказать.
Что в отчаянии человек надеется на чудо, на выигрыш, на клад... Но это все миф.
Сказать, положить трубку. А потом написать еще сообщение, простое, как записка в школьные годы: "Я люблю тебя!"
И уйти, пропасть навсегда, сгинуть...
Это нервы, просто нервы. И ощущение безысходности. Завтра это станет реальностью. Но завтра.

День оказался хуже ночи. Экскурсовода я не слышу. Мы ходим по Гур-Эмиру. На мгновения меня захватывает красота построек и я забываю, зачем я здесь и едва сдерживаюсь, чтобы не прервать экскурсовода, довольно сухо излагающего нам историю раскопок. А периодически, просто отключаюсь и, как установку, кручу в голове фразу: "Я не сумасшедший, я не сошел с ума, я не сумасшедший"...

* * *
Ночной Самарканд остывает после дневной жары. Арка перед входом в Гур-Эмир. "Первая, вторая... пятая", - я отсчитал пятую плиту у правого подножия арки и начал рассматривать, как ее можно достать. Хватит ли мне моих нехитрых инструментов? Попробовал пальцами края плиты. Пытаться выдолбить ее здесь при помощи зубила и молотка? И надеяться, что мной не заинтересуется какой-нибудь случайный прохожий? Безумие.
Пальцы не нащупали никакого цемента, связывающего плиту с другими плитками. Это уже что-то.

— Здравствуйте, - голос за моей спиной заставляет вздрогнуть, словно меня от удара нагайкой. Я чувствую, как подскакивает давление и кровь приливает к лицу.

— Добрый вечер, - я медленно оборачиваюсь, готовя легенду, что я здесь делаю, практически среди ночи.

Передо мной стоят трое. Три старика с длинными, белыми, как снег, бородами, и о чем-то перешептываются между собой по-узбекски.

— Да, мы уже все подготовили, - кивает один из них, - Просто подденьте плиту монтировкой. Вы же за этим пришли?

Что ответить? Нет, я просто гуляю? Или убежать, оставив рюкзак?

— Совсем на деда похож, - говорит по-русски тот, который стоит справа от старшего. Остальные согласно кивают головами.
— Вы знали моего деда?
В ответ кивки головами.
— Бери Книгу, сынок, ты же за ней пришел.
— Неужели вы те самые старцы, о которых я слышал еще от отца?

Опять кивают, солидно так, медленно.

— И вы так просто отдадите Книгу Жизни человеку, который хочет "наковырять" из нее рубинов? Вы же верите в нее.
— Мы не верим, мы знаем, - молвит старейший, - и рубины здесь ни при чем. Главное, чтобы в нужный час ее прочел Тот, который может остановить неминуемое. Не меряется все в рубинах и деньгах, но вы это еще узнаете.
— Уж не я ли им буду?
— Нет, - впервые я вижу, как старики машут отрицательно головами и начинают вдруг растворяться в ночном воздухе.

"Помни это Книга Жизни, в ее названии больше, чем ты думаешь", - словно дымкой витает голос старейшего.

Год спустя.

Финансовые проблемы мне удалось решить, не продавая рубинов. Даже если бы и не получилось - вряд ли бы их тронул. Вначале рука не поднялась, медлил. Теперь уж точно знаю, что беречь буду эту книгу как зеницу ока. Теперь я точно знаю, что в ее названии больше, чем я думал тогда, год назад. Я верю в пророчество. Верю, что придет время, когда ее необходимо будет прочесть. Когда найдется Тот, который способен остановить неминуемое. Возможно, для всей Земли. Возможно, он уже родился.
Родился, вопреки всему, пришел на этот свет, когда его никто не ждал и даже не надеялся на его приход.
Лежит сейчас и смешно агукает в детской кроватке, держа своими цепкими пальчиками меня и Наташку за пальцы.

© IKTORN

Розы кто мои сорвёт?

Ты, обезьянка бога своего, довольствуешься быть всего лишь обезьянкой?

* * *

Пиня... я хочу сказать, Витя Пинсон, трактирщик, говорит мне:
– Подельники, Бздык, это не сайки воронежские. Сейчас он твой, а через час уже – р-раз, и кроме денег! Я говорил с Рафой – Рафа даёт Моню-Хлюпика. Ты спросишь мене за Моню, а я знаю?!
– Я знаю за Моню! – говорю я. – Моня нужен, как кипяток в кармане. Он известный грубиян, этот ваш Моня. Он невежа и циник. И руки у него, как ноги гиппопотама. Но я знаю Рафу, и я возьму Моню на один заход. Пусть поработает, как честный фраер!

Пиня кивает – а что ему прикажете делать?
Кивнув, он наливает три кружки пива.
И я пожимаю руку кое-как прикинутой горилле, ради пасхи выпущенной из зверинца. Хорошо, что я не имею склонности держать в квартире домашних животных!
Такую обезьянку даже честным грабежом не прокормишь.
Однако ша – где мой карман, и где Монина диэта!
Пусть Монина мама хлопочет, дай Бог им счастья и процветания.

Моня-Хлюпик такой же видный в плечах, как внешний долг молдаванского шулера Другораки. Хлюпиком Моню прозвали биндюжники, углядев как-то, что Моня входит в двери пивной «У Вити ПинсонЪ» только боком.
Не знаю, почему так прозвали – наверно, из жалости.
Пиня-Пинсон из наших – он бывший жучок, букмекер.
А Бздык – это я. Прозвище мне не нравится, хотя и очень подходит.
Почему Бздык? Я был боксёром в весе пера.
Нос у меня, конечно, немножко набок. Зато профиль при ходьбе не парусит. Для связки слов делаю двойку, раз-два: бздык – и пациент на носилках!
А что делать...
Как говорил холодный сапожник дядя Йося Кырчану: мысель нет – сушите вёсла!
Мы сидим втроём в пивной и наблюдаем, как летний день спускается к вечеру.

Колокольчик над дверью блынькает, и мы с Моней входим к ювелиру Тартаковеру.
– Бонжур почтеннейшей публике! – говорю я, улыбаясь.
На работе я всегда вежлив, словно трамвайный заяц.
Чистая публика с Ришельевки очень ценит к себе приличное обращение.
Здороваюсь даже с канарейкой, томящейся в клетке у входа.
Канарейка в ответ что-то чвикает в надежде, не перепадёт ли ей что-нибудь на бедность? Я закатываю глаза...
О женщины, чьё имя – меркантильность! Так вроде у Гамлета?
Чепуха. Ближе к делу.
Я становлюсь к дверям, превратив белый шарф в элегантный намордник, и обнажаю наган.
Моня-Хлюпик достаёт снятый с пьяного маузер.

Я говорю:
– Делайте зиму, мещане, и обратите ваше внимание! Для собственной пользы, между прочим. Как говорил граф Толстой во время очередного налёта, непротивление злу – главнейшая из добродетелей!
Моня в ответном слове груб и несдержан:
– Спокойно, это налёт!! Держите руки вешалкой, или я стреляю, чтоб ваши дети были здоровы! Господа кассиры, не стройте из себя пугало на солнцепеке! Взяли мешок и гребём из кассы всю эту резаную бумагу… Бздык, вы уже стояли на шухере – так видчиняйте себе витрину! Чего вы стоите, как фофан на выдаче?!
Если бы это помогло, чисто из вежливости я дал бы Моне двойку.
Но для него моя двойка – всё равно, что кашель.

Кассиры слушают Моню, как предсказание конца света, и шевелят розовыми плавниками. Моня говорит мало, но каждое слово у Мони, как патрон в обойме маузера.
Почему Моня выглядит как паровоз на бану? Я стою в маске, в тени и у входа. А Моня, с напыженной красной рожей, будто собирается спортить воздух – весь на виду, как на витрине, рядом с цепями и кольцами.
Вы таки следите за моим разговором?

Тоненькая блондинка, вся в кружевах, с зонтом, супругом и в шляпке, похожей на шлюпку, принимается вдруг ворковать над моим ухом, словно завершая медовый месяц:
– Мосье Бздык, только умоляю, не поймите меня превратно. Эту витрину не сдвигают, а поднимают сзади вверх – не толкай меня в бок, мещанская рожа! Это я не вам... И брать надо совсем не ту, а соседнюю, с изумрудами! Причём быстро... или вам хочется фараонов и весь этот фейерверк со стрельбой?

Умная речь – не повод для разногласий.
Поэтому я в темпе оформляю витрину и скидаю брюлики в саквояж.
Теперь мне тоже хочется вступить в диалог:
– Извините за склероз, мадам, не припоминаю честь… Если вы в доле, то что это такое дышит и прилипло к вашему рукаву? Кто этот плешивый субъект? Он что, тоже трудится серафимом в бюро находок?
В беседу снова встревает Моня:
– Интересуюсь спросить: мы таки работаем, мосье Бздык, или будем глазки строить?

Я только фыркаю, как душ Шарко.
Мадам улыбается и шевелит пальчиками в кружевной перчатке.
Где вы теперь, кто вам целует па-альцы...
Свеженький у неё взгляд на вещи.
Сверху и снизу.

Тут в беседу встревает Тартаковер:
– Уходите, или я зову городового Твердыщенко! Чего тут торчать? Мало вам, что зарезали без ножа, разнесли магазин вдребезги... Покиньте вжэ помещение без стрельбы!
– Закрой-ка варежку, Тартаковер! – говорит блондинка. – Я с вас угораю, как тётя Хеся с деревенской ярмарки. Или ваши брюлики не застрахованы от угона? Чего вы суетитесь, словно поцык на картине «Сусанна и старцы»?!
Тартаковер отвечает на это, шаря по нам налитым глазом, как племенной козёл:
– Уходите, или я закричу пожар, и будет бенц!!

Блондинка выхватывает у меня саквояж.
Добавляет в него пяток самых блескучих колец с оконной витрины, колье с изумрудами и пару ниток розового жемчуга.

Теперь мы все по-английски идём на выход.
Перед дверями Моня вырывает у блондинки саквояж, вскидывает на плечи мешок, набитый разномастными бумажными деньгами, и мы выходим, провожаемые стонами Тартаковера.
К ювелирной лавке подлетает пролётка, и в ней щеглами посвистывают городовые.
Но нам некогда.
Мы спешим, как отстающие от поезда пассажиры.
Вижу, что блондинка тоже не отстаёт, сжимая в руках барежевый зонтик.
– Чего это вы прётесь следом, как сельдевоз на буксире? – кричит ей Моня вполоборота. – Ещё шаг, и я вам мозги вышибу!
– Ой, ой! Свои сперва заведи, – парирует блондинка. – Шифонер небритый!
Я молча улыбаюсь.
Пора нырять в проходной двор.
Но не тут-то было.
Кто-то ловит меня за локоть, и мы втроем по очереди упираемся в рослую, как верстовой столб, фигуру городового Твердыщенко.
Моня открывает рот, чтобы начать торги или же благородно сдаться.
С Твердыщенко в округе никто не шутит. Даже всерьёз.
Но тут блондинка выхватывает из Мониных рук саквояж и достаёт, не глядя, одно из бриллиантовых колец:
– Федул Евграфович, держите - это для Симочки! Как себя чувствует младшенькая? Зубик уже прорезался?
– Всё слава Богу, мадам Гражина... – растерянно тянет Твердыщенко, и сосисочно-толстые его пальцы с необыкновенным проворством запихивают колечко в рукав мундира.
Затем городовой пыхтит и демонстративно отворачивается в другую сторону.

Мы бежим через проходной двор к заранее намеченному подъезду и поднимаемся по широкой мраморной лестнице.
Моня закидывает вещи на подоконник, и мы держим небольшой военный совет. Затем Моня через окно закрепляет мешок и саквояж между наружной стенкой и водопроводной трубой.
Назначив время для повторного визита за добычей, мы по одному выходим на улицу.

Тем же вечером я слышу, как Моня, забирая вещи на полчаса раньше оговоренного срока, говорит блондинке:
– Что-то мне, Гражина, даже жаль нашего боксёра! Он так распускал перед тобой пёрышки.
– Я пришлю ему открытку с видом ночного Монтевидео! – хохочет блондинка.
Скорым шагом парочка выходит на улицу.
Вскакивает в ожидающую их пролётку и исчезает во мраке.
Проводив их взглядом, я делаю ручкой: не поминайте лихом!
Час назад я поменял наши дивиденды с полных на порожние, добавив в мешок резаных газет и цветного стекляруса...
Для чего нужна честность в ремесле, вы спросите?
Только для работы с партнером.

© Стэн ГОЛЕМ