March 5th, 2009

Зубы

Кароче, блять, зафтра (а для вас уже сегодня) у меня днюха. И вот какая по этому поводу блестящая залупа - на зафтра у меня назначен прием к зуботологу. И это означает, что где-то до 11-ти часов утра мне пить будет категоричецки нельзя. В этом-то, сопсна, и заключается вся сущность выкатившейся залупы и глубочайшей, блять, трогедеи. А вот до самОй процедуры зубовыколупывания и дреллирования десен мне абсолютно похуй (чем не каждый падонакъ может похвастацца, пральна я говорю, трусишка? гыгы). И поэтому сегодня я хочу поделицца с вами причиной своего опрометчивого похуя.

Ну, для начала, расскажу вам, почему периодические выкидыши зубов для меня являются, в целом, позитивными воспоминаниями.

Тогда мне было года четыре, и как любой, уважающий себя пузатенький пизденыш, я аццке тусил в децком саду. Забирала меня практически всегда бабулька (она у меня, кстати, тоже пизденыш ещо тот, но о ней как-нить в другой раз). Ну и в этот вечер она чо-та припоздала с работы, а когда она задерживалась, то всегда, хитрюга, выделывала какой-нить отвлекающий фортель, типа покупки сладкого ништяка.

Сижу я, вощим, жду, из козюлек фигурки ваяю. Воспиталка ко мне подкатывает, типа: "Димачька, пошли ко мне домой, поздно уже, наверное за тобой уже не придут". Залупу тебе в позолоченной оправе! Я, по-ходу, уже тогда на подсознательном уровне подозревал о педофилах. Ребенком я был интеллегентным, поэтому послать ее нахуй было бы сразу минус стопицот в карму. В этой связи, я придумал другие отмазки, в обход своей совести - "идифпезду", "отъебись" и "заебаланахъ". Ещо и уборщица на меня чо та каг-та подозрительно пялилась, полы, блять, моет и позы всякие похотливые своей скрипящей комплекцией выделывает. Вощим, ужосблядь и рассадник педофилии.

И тут, смотрю - бабулька моя в дверях стоит, улыбаецца, в руках - шоколадка (шарит, хуле). Ну, думаю, заебок: васпиталке с уборщицей не дался, домой заберут, так ещо и шоколадку захомячу вкусняцкую, ога. И, кароче, к бабуле стартанул, как сука неуловимый Джо...

Тут надо сделать небольшое лирическое отступление. Сексуально неудовлетворенная женщина, будь то воспиталка или уборщица - пиздецкакая страшная хуевина. Если ты осмелился ей отказать, месть не заставит себя долго ждать.

Вощим, летю я к бабке, сопла раскаленные, все четыре двигателя в режиме первобытного форсажа, и смарю, чо-та меня закидало как-то из стороны в сторону. Неадекватный такой хуячу, пританцовываю на все туловище и понимаю - сукоблядцкая уборщица учинила акт возмездия - полы мокрые штопесдец, на пути к вожделенной шоколадке - ведро с водой железное стоит, сука. Я уже ебальник в предвкушении распахнул, но, видимо, не суждено нихуя...

Судьба-злодейка раскинула карты так, што я со всего монструозного разгона уебываюсь разгерметизированной кабиной прямо об ободок ведра - нна нахуй! - и Димачка в позе раскумаренного эмбриона расстелился на полу и пережовывает металл. Шоковое состояние, филасофские мысли о смерти и сущности бытия, блять, о предназначении человека - фсякую такуя эзотерическую поиботу я выхватывал из толщи мироздания, особо не напрягаясь.

Домой я плыл в состоянии легкой прострации - хуле, 7 зубов в ведре оставил. Зато мне бабка, со страху-то, шоколадок напокупала - ояебал. Поэтому я особо не порожняковался и умиротворенно месил сиротливыми деснами дармовые ништяки.

Но это все присказка. Скаска началась, когда выяснилось, что вместе с теми семью зубами я проебал ещо и осколок клыка, нах (это сверху такие, как у вомпиров, две штуки, беспесды). И вот, значит, этот осколок мне надо вырвать нахуй. Вырвать так вырвать - попиздячили мы с бабуськой в столоматологею.

А там таких как я, пострадальцев - как в пизде нервных окончаний. Сидят все с мамками да бабками и дрищут в предвкушении. А из кабинета еще такие леденящие яйца звуки, как-будто там казанову кастрируют. Ну, а мне чо-та и не страшно нихуя, хотя, после лобового столкновения с ведром, я стал бояцца только зубной щотки, мущщины в чорном плаще и слова "катапульта", хуйзнаит, пачиму.

Сижу такой, башкой мотаю, на плакаты палю. Заебался уже ждать. Смотрю, из кабинета такая хуибола вылазит - пол-еблища в лохмотья, орет чо-та на иврите, штаны обосранные. За ним мамаша идет и журит ево слехка:

- Ты, бля, ебанат рахитный, нахуя ты в креслице скворешней мотал как у Айрон Мэйдан на концерте, дебил блядь? Бормашына - это не игрушки нихуя! Вот и дошатался... Побежали к херургу, лецо зашивать, горе ты мое луковое...

Ну тут мои братья по несчастью аканчатильна скисли нахуй и решительно отказывались заходить к извергу в кабинет. Я пошлепал вне очереди.

Захожу - доктор мне улыбаецца, типа, какой похуистический мальчег, спокойный, садись в кресло. Я сажусь и так выразительно ему в ебало гляжу, передаю блять мета-сообщение, мол, есле чо не так сделаешь, я тебе этой бормашыной татуировку на глазном яблоке заебошу, ога.

Оказалось все проще - он вколол мне какую-то мощную дурь в десну, пару раз рванул щепцаме - и делов-то. Не больно совсем, только кровищи хлынуло как из свиньи, фонтаном, нах. Врачъ мне ваточку всучил, прижми, грит, и пиздуй, хороший мальчег.

Ну я бля герой, беспесды, импозантно так из кабинета вываливаюсь, кровища по подбородку хлещет, а мне похуй - ферзь, йобана! Улыбаюсь гордо и мимо челяди манерным таким походнячком, подчеркнуто молча дефилирую. Тут меня родительницы детишек давай нахваливать, типа: "гришенька, вот смотри, мальчик какой храбрый, все ебло в эритроцитах - а как держицца!". И пешки все на меня восхищенно лупят...

Ну я и из кабинета-то козырем выкатился, а уж совершив такой фурор вапще веером флэш-рояля растопырился, шаг замедлил элегантно бля. Бабулька у меня тож за мной идет, гордица шопездец. Правда, виду особо не подает, матерая, хуле, но опытный чувак сразу бы у нее неслабую руку почувствовал - на фул-хаус она наулыбала, беспесды.

Я бля волну такую нихуевую поймал, кровь ваще утирать перестал и давай по-очереди каждому ссыкуну малолетнему в глаза заглядывать. Не, ну бля прикиньте, такая ахуефшая кровавая рожа на тебя скалица беззубо и подмигивает, нахъ? Вот и я о том же...

Маленький Валера словил первый в жизни инсульт и окуклился у мамы на груди; Машенька на нервной почве стала пиздой кашлять; мальчик Гриша банально обосрался и залип нахуй. Возле девочки Гали я не удержался и, поднеся ебало вплотную к бедняжке и брызгая кровью, прохрипел: "бууууублиааа..."

Эффект превзошел все мои ожидания - испытуемая нервно икнула, сложилась внутрь кресла (знаете, в больницах такие, с незафиксированным седлом) и стала звать какую-та "шушуку", нах.

Дальше пошли дети постарше, и кровью их было запугать сложнее. Но я напрасно переживал - их жутко ужаснуло другое - то, што, имея такую несовместимую с жизнью травму, я все же улыбался и радовался, блядь, новому дню! "Нихуясибе!" - вероятно, думали они. - "А пацаненок-то от болевого шока на голову йобнулся... Жысткачъ!"

Кароче, шороху в отделении я навел канкретно нехуйского, и успокоился только тогда, когда все ребятишки в той или иной мере были эмоционально сломлены и физически повержены нахуй...

Уходя, я всеми фибрами своей гацкой души чувствовал, что за моей спиной тиранит ужос и пиздос, а ебучий запах больничного эфира смешивается с густым ароматом децкава гамна. Аминь, блядь.

© Сантехник Иоганн

Дерьмовая ситуация

Театр начинается с вешалки, а крупные неприятности – с Ершовой. Мелкие, впрочем, тоже начинаются с Ершовой, но кто их считает?
Всё началось в тот день, когда у меня закончился дома шампунь. Не тот, который Советский, а тот, что от перхоти. Перхоти, кстати, у меня нет. Прибеднятся не буду. А вот шампуни от перхоти люблю. Они ментоловые.
Так вот, шампунь от перхоти у меня закончился, и не от перхоти тоже. И даже собачий противоблошиный шампунь – и тот иссяк. А если б не иссяк – я б и им не побрезговала, ибо в этот знаковый день мне, после трёхнедельного отключения, включили горячую воду. Полдня я истово ликовала и провоцировала по телефону Ершову, которой воду обещали дать не раньше чем через неделю, на чёрную нечеловеческую зависть, а потом ликование иссякло как собачий шампунь.
Только женщина, десять лет имитирующая блондинистость, меня поймёт. Пергидрольную голову хуй наны отмоешь мылом или гелем для душа. Её непременно нужно мыть шампунем. Иначе, в процессе расчёсывания волос после мытья, ты рискуешь потерять половину растительности. А я вообще рисковать зря не люблю. Даже когда вся страна упоительно проёбывала в автоматах железные пятачки – я презирала этих одержимых, и в сомнительных развлечениях не участвовала. Да и пятачков мне было жалко, я их тогда копила.
Короче, шампунь был необходим мне как бутылка пива утром 1 января. О чём я с грустью сообщила в телефонную трубку Ершовой, моментально уняв её приступ чёрной зависти к моей горячей воде.
- Это пиздец, Юля. – Закончила я изливать посильно.
- А я щас в ухе почесала, а у меня накладной ноготь отклеился, и провалился мне в организм. – Невпопад посочувствовала мне Ершова, и закончила: - Встречаемся через пятнадцать минут у «Семейной выгоды».
«Семейная выгода» - это такой полезный магазин. В «Выгоде» есть очень много нужного и ненужного. И если ты идёшь туда купить туалетную бумагу – ты всё равно оставишь там сто баксов. Потому что:
А) Там продаётся бытовая химия по низким ценам, и придя туда за туалетной бумагой, ты дополнительно вспоминаешь что надо ещё купить «Туалетного утёнка» (а вот он, кстати), лак для волос (надо же, акция: «Купи два баллона, получи третий бесплатно»), и «Ух ты! Мега-ебанись-какая-здоровенная пачка прокладок с надписью «Восемнадцать прокладок в подарок»
Б) Помимо бытовухи там продаётся куча всяких приблуд типа консервных ножей, керамических чашечек со знаками зодиака, салфетниц, и подставочек под чайные пакетики. В общем всё то, без чего ты, оказываецца, жить не можешь.
В) Пока ты стоишь в очереди к кассе, ты всегда покупаешь три зубных щётки с покемонами, резинку для волос, пузырёк с какими-то блёстками (нахуй ненужный, как и покемоны, но я блёстки всегда покупаю, если очередь длинная), и запасные кассеты к бритве «Венус», потому что некстати вспомнилось, что в трусах у тебя противотанковый ёж. А мерзопакостные хозяева магазина, как нарочно, развесили всё это говно возле касс.
Г) И самое главное, из-за чего стоит посетить этот магазин - там всегда можно что-то спиздить. Ибо видеонаблюдения нет, а охранник в «Выгоде», как правило, дед-подагрик в бифолокальных диоптриях, или рахитичный юноша, сутками разглядывающий в казённое зеркало свои прыщи.
«Семейная выгода» находится в пяти минутах ходьбы от моего дома, и на первом этаже Юлькиного. Хорошо устроилась баба. Теперь у неё дома всегда есть неиссякаемый запас резинок для волос, пузырьков с блёстками, консервных ножей, и всего того, что можно спиздить, не боясь огрести по горбу от прыщавого охранника.
- Привет, вшивая. – Уважительно поздоровалась со мной Ершова, стоя на пороге «Выгоды».
- Здравствуй, воровка тампаксов. – Громко ответила я на приветствие, отчего Юлька набычилась, а охранник чудо-магазина просканировал Ершову взглядом.
- А сказала б ты это на полтона ниже, - наклонилась к моему уху Юлька, - был бы у тебя щас бесплатный годовой запас шампуня. Но теперь у тебя будет бесплатный хуй на воротник.
С этими словами Ершова повернулась лицом ко входу в магазин, и тут случилось ЭТО.
Трудно сказать, что произошло в ту секунду. Я сразу и не поняла. Лишь по отчётливой вибрации, исходящей от Юльки, я догадалась, что что-то произошло.
- Лида, это ОН… - Враз посиневшими губами прошептала Юлька, и на них запузырилась слюна.
- Кто? – Я пыталась понять, куда смотрят Юлькины глаза, но они смотрели в разные стороны, что усложняло мою задачу. – Вова-Невопрос?
Вове-Невопросу Юлька уже год торчала пятьсот баксов, и отдавать их не собиралась, несмотря на то, что ей неоднократно передавали Вовины пожелания: «Встретить бы эту убогую – и жопу ей порвать».
- Нет… - Стучала зубами Юлька. – Вот ОН! – И она страшным Виевским жестом указала на охраника магазина. – Ты посмотри, как он похож на Рики Мартина!
Я посмотрела. На мой дилетанский взгляд, я гораздо больше похожа на Рики Мартина, чем указанный Юлией охранник. Он, скорее, был похож на Дроботенко. Но Юля продолжала вибрировать, и тащила меня в магазин.
- Слушай… - Ершова, не глядя, сметала с полок всё подряд: пачку памперсов для взрослых, освежитель для туалета, резиновую шапочку для душа и бальзам Дикуля от артрита. – Ты веришь в любовь с первого взгляда?
- Ты ёбнулась, Юля. – Я вырвала из Юлькиных непослушных рук керамическую негритянку с одной сиськой. – Так не бывает. В кого ты влюбилась? Вот в эту сироту вокзальную?
- Что?! – Ершова выдрала у меня негритянку-ампутантку. Её глаза метали молнии и бомбы. – Он похож на Рики Мартина, и мою детскую мечту одновременно! Он охуителен!
- Даже я в детстве не так голодала. – Злость на Юльку сразу испарилась. – Хотя у меня папа алкоголик. Ну, чо трясёшься? Иди, познакомься.
- Лида, - Юлька нащупала на полке лампу-ночник в виде безносого колобка-сифилитика, и положила её в корзинку. – Я не могу. Вот, хошь верь – хошь нет – не могу. Ноги как ватные… Может, ты подойдёшь? Только, умоляю, не позорь меня. Давай так: щас мы выйдем отсюда, я покурю на улице, а ты задержись тут, типа чота забыла купить, и подойди к нему.. Ну и… Блять, сама придумай, чо ему сказать. Твоя цель – всучить ему мой номер телефона. Если он позвонит, с меня… - Ершова беспомощно огляделась по сторонам, заглянула в свою корзинку, и вздрогнула: - С меня вот этот колобок, и вот этот прекрасный бальзам от артрита.
Конечно же, бальзам решил. Так бы я хуй ввязалась в эту авантюру.
- Пиздуй курить. – Я подтолкнула Юльку к кассе, а сама начала наворачивать круги по магазину, одним глазом выбирая шампунь от перхоти и блох, а вторым следя за предметом Ершовской страсти. И у меня это даже получилось. Захватив на кассе ещё три зубных щётки с покемонами, пузырёк с блёстками и резинку для волос, и забыв спиздить кассеты для бритвы, я оплатила покупки, и уверенно подошла к охраннику.
- Витя? – Сурово кивнула я на его бейджик.
- Паша… - Испугалось воплощение Ершовского временного (я надеялась) слабоумия.
- А почему написано Витя? – Я выпучила грудь, и честно отрабатывала артритную мазь.
- Он болеет, а я за него… - Рики Мартин для слепых был окончательно сломлен. – Зачем я вам?
Он посмотрел на меня глазами изнасилованного толпой армян эмо-боя, и на меня одновременно накатила тошнота и чувство жалости к Юльке.
- Слушай меня, Витя… - Я грохнула на пол корзинку с шампунями, и наклонилась к Юлькиному принцу.
- Я Паша… - Задушенно пискнул Витя, и потупил взор.
- У тебя мобила есть, Паша?
Двойник Дроботенко нервно похлопал себя по груди, по ногам, попал ненароком по яйцам, огорчился, но телефон мне протянул.
- Возьмите…
Блин, а я-то, дура, резиночки для волос пизжу. Да мне с моим талантом можно мобилы у лохов отжимать!
Я сурово внесла в его записную книжку Юлькин номер, и показала ему:
- Вот по этому номеру позвонишь через полчаса. Спросишь Юлю. Дальше следуй инструкциям. Всё понял, Витя?
- Паша… - С надрывом крикнул охранник, а я заволновалась. На нас уже странно смотрели кассирши. – Я позвоню!
- Вот и хорошо. – Я выдохнула, и моя грудь впучилась обратно в рёбра. – И ты тоже хороший, Витя.
Переложив свои покупки в фирменный бесплатный пакет, и попутно спиздив их ещё штук двадцать, я вышла на улицу, и подошла к лихорадочно жующей незажжённую сигарету Юльке.
- Гони сифилитика и суспензию. Дело в шляпе.
Ершова вздрогнула, и подняла на меня глаза:
- Когда?!
- Через полчаса. Жди, галоша старая. Позвонит обязательно.
Юлька затряслась, а я выудила из её пакета лампу и бальзам Дикуля, и лёгкой походкой отправилась навстречу своему щастью. К горячей воде, чистой башке, и к джакузи для нищих.

***

Телефон, который я предусмотрительно не взяла с собой в ванную, разрывался на все лады уже полчаса. Судя по мелодиям, Юлька вначале звонила (телефон говорил аденоидным голосом «Здравствуй дорогой друг. Пойдём бухать?»), а потом слала смс-ки.
Я же решила дожидаться звонка в дверь. Тем более, что он не заставит себя долго ждать.
И дождалась. И даже успела намотать на себя полотенце, и открыть входную дверь.
- Собирайся! – Юлькины глаза горели нехорошим огнём. – Быстро, я сказала! Он позвонил! Ты понимаешь? Паша позвонил! Его Пашей зовут, представляешь? Павлик… Павлушка… Пашунечка… Охуительное имя! Чо стоишь? Башку суши! Он нас в гости пригласил. Потому что скромный. Не хотел, чтобы я подумала, будто он хочет мной воспользоваться бессовестно. А галантно сказал: «Приходите, Юлия, с подругой своей». Вот так именно и сказал. На «вы»! Юлией называл! Только попробуй при Пашунечке назвать меня Ершепатологом!
Я молча вытирала полотенцем жопу, и с тоской смотрела в никуда. За все семнадцать лет, что я знаю Юльку, ТАК у неё колпак снесло впервые. И кажется, я точно знала, почему Пашунечка побоялся приглашать Ершову тет-а-тет. Он просто ссал, щщщенок. Хотя, за что его винить? Я б сама на его месте…

Через три часа мы с Юлькой стояли у Пашиной двери. Я ковырялась в носу и зевала, а Юлька нервничала:
- Слушай, чота у меня живот разболелся – сил нет. От нервов что ли? У тебя с собой вечно в сумке вся аптека – дай чонить сожрать.
- Успокоительное? – Я открыла сумку.
- Опиздинительное, блять! – Юлька покраснела. – Поносоостанавливающее!
- А нету. – Я захлопнула сумку. – Ты вчера последнее сожрала, фабрика жидкого говна. И перестань трястить – смотреть тошно. Звони уже.
Ершова побледнела, быстро перекрестилась, и вдавила кнопку звонка.
«А кука-ра-ча, а кука-ра-ча, а ля-ля-ля-ля-ля-ля!» - послышалось за закрытой дверью, и у меня тоже вдруг заболел живот.
Щёлкнул замок, и на пороге возник Пашунечка, которому, судя по цвету его лица, тоже требовалось поносоостанавливающее.
- Юлия? – Слабо похожий на Рики Мартина Юлькин принц попятился.
- Да-а-а-а, это йа-а-а-а… - Провыла Ершова, и семенящими шажками рванула в жилище своего возлюбленного, где затравленно начала открывать все двери подряд, пока не скрылась за нужной.
- А это я, Витя. – Я вздохнула, и потрепала полуобморочную тушку по щеке. – Пойдём, самовар вздуем, родимый.
Самовар мы вздувать даже не начали, как у меня в сумке раздался голос: «Здравствуй, дорогой друг. Пойдём бухать?»
- Меня вызывает Таймыр. – Веско доложила я Паше, и вышла в прихожую.
- Чего тебе? – Рявкнула я в трубку, одновременно дёргая ручку на двери в туалет.
- Воды-ы-ы-ы… - Стереозвуком в оба уха ворвался Ершовский стон.
- Какой, блять, тебе воды, уёбище поносное? – Я слегка занервничала. – Ты в сортире сидишь, квазимода! Хоть упейся там из бачка! Хоть жопу мой! Хоть ныряй бомбочкой! Долго я буду с твоим гуманоидом тут сидеть? Я его боюсь, у него глаз дёргается, и вилы на кухне стоят, прям возле холодильника.
Раздался щелчок, и дверь туалета приоткрылась. Я расценила это как предложение войти, и вошла.
И очень зря.
- У Паши воды нет! – Простонала с унитаза Ершова, и заплакала. По-настоящему.
Мне стало не по себе. Присев на корточки, я схватила Юлькины ладони, и начала их гладить, приговаривая:
- А мы ему купим водичку, Юль. Купим пять литров, и он попьёт. Он не умрёт, ты не переживай. Я щас сама…
- Дура, блять! – Юлька выдернула из моих рук свои ладони, и трагически воздела их к небу. – У него воды в доме нет! Вообще! В кране нет, в трубах нет, и в бачке унитазном, соответственно, тоже нет, я проверила! Но поздно. Ничего уже не исправить.
С этими словами Ершова вновь завыла как оборотень.
- Ты насрала? – Я начала издалека.
- Нет! – На ультразвуке взвизгнула Юлька. – Я не насрала! Я навалила мамаев курган! Я, блять, сижу на его вершине! Что делать-то будем, а?! Как мы кал утопим?
Честно сказать, я дохуя раз в своей жизни попадала в дерьмовые ситуации. В дерьмовые и идиотские. Но это ведь было до сегодняшнего дня. И теперь я точно могу сказать: у меня никогда не было дерьмовых и идиотских ситуация. Не было. Пока я не вошла в этот сортир. Дерьмовее ситуацию представить трудно. Но делать что-то было нужно. И срочно. Потому что у Юльки истерика, а у Паши-гуманоида вилы на кухне, нехороший взгляд, и нет воды.
Я поднялась с корточек, и твёрдо сказала:
- Короче, я пойду за водой, а ты пока закидывай свой курган салфетками. Иначе мы его не потопим. Я-то знаю.
Юлька смотрела на меня как на Вову Невопроса. Затравленно, и с ужасом. Я похлопала её по спине:
- Всё будет хорошо. Ведь я с тобой.
И я даже криво улыбнулась. Почти позитивно. После чего покинула туалет.
Юлькин Рики Мартин со взглядом Чикатилы, сидел на кухне, крепко прижав к себе вилы, отчего я не решилась подойти к нему близко, и крикнула из прихожей:
- Что-то жажда меня одолела, Витя! Дурно мне что-то. И Юлии тоже подурнело малость. Нервы, духота, чувства – сам понимаешь. Не найдётся ли у тебя стаканчика водицы? Литров пять-десять?
- Пепси есть. – Паша не отпускал вилы, и пугал меня ещё больше чем Юлька. – И пиво Очаковское. Поллитра осталось ещё.
- А как же ты срёшь, Витенька? – Действовать надо было решительно. Юлькины стоны из туалета доносились всё сильнее и сильнее.
- К соседям хожу. – Рики Мартин поднял вилы, и постучал ими в потолок: - У нас по всему стояку воду перекрыли, уж три дня как. У соседей снизу трубу прорвало.
- Заебись. – Я широко улыбнулась. – Дело крепко пахло говном. Причём, в прямом смысле. – Пепси я не пью, а у Юлии с пива отрыжка. Нам бы водицы обычной. И поболе. Сгоняй-ка в магазин, Витёк. А мы тут с Юлей пока закуску постругаем. Ну, что стоишь? Бери свои вилы – и пиздуй, за оградой дёргай хуй, как говорится.
Паша кивнул, бережно прислонил вилы к холодильнику, и вышел из квартиры, закрыв нас с Юлькой с обратной стороны на ключ. А ведь я была уверена, что он неизлечим. Приятно иногда ошибаться в лучшую сторону.
- Ну что? – Высунулось в прихожую заплаканное Юлькино лицо. – Я всё закидала. Когда топить будем?
- Через пять минут. Расслабься, и постарайся больше не срать.
- Мне кажется, я больше никогда уже срать не буду… - Юлька всхлипнула, и снова скрылась в своём убежище.
Через пять минут я постучалась к Юльке, и принесла ей щастье.
- Держи. – Я бухнула на пол пятилитровую канистру «Святого источника», а Юлька отшатнулась.
- Блять, неудобно-то как… Святой водой говно смывать.
Я устало присела на край ванны, и достала из кармана сигареты.
- Слушай, ты или туда, или сюда. Или мы смываем говно «Святым источником», или я ухожу домой, а ты объясняй своему Вите, почему ты навсегда остаёшься жить в его сортире.
Ершова секунду боролась сама с собой, а потом с усилием подняла канистру над унитазом.
- Куда-а-а?! – Я вырвала у Юльки тару с водой. – Он второй раз в магазин не пойдёт, он нас вилами подхуячит! С умом воду трать, дура. Давай, я буду лить, а ты ёршиком помогай.
Последующие пять минут мы с Юлькой совместными усилиями топили кал.
Кал не топился. Более того, кал начал вонять. А на что стал похож унитазный ёршик – я даже рассказывать не буду.
Стук в дверь заставил нас с Юлькой вздрогнуть.
- Юлия, а вы там уже попили? – Раздался голос за дверью.
- В любой другой ситуации я бы сейчас ржала как ебанутая. – Тихо прошептала Юлька, и зачавкала в толчке ёршиком как толкушкой для картошки. – Но кажется, у меня щас будет истерика.
- Не будет. – Я подлила в Юлькино пюре святой воды, и крикнула:
- Допиваем уже третий литр! Скоро выйдем!
За дверью что-то заскрипело. Видимо, Пашины мозги. Скрип был слышен минуты полторы, а потом снова раздался голос. На этот раз вкрадчивый:
- А вы там точно воду пьёте?
- Нет, мы подмываемся! – Юлька воткнула ёршик в унитаз, и выпрямилась. В выражении её лица угадывалась решимость. – Ты же хочешь ебаться, Павлик?
Я мысленно перекрестилась. Одной проблемой меньше, Юлькино слабоумие чудесным образом самоисцелилось.
- А вы сами хотите? – Последовал еврейский ответ из-за двери.
- Мы-то? – Юлька кивнула мне головой, давая знак, чтобы я снова подлила в пюре водицы. – Мы, Паша, тут уже полчаса ебёмся, ты не представляешь как. Я три раза кончила, а Лидка раз пять, не меньше.
Я посмотрела на Юльку с благодарностью, и снова начала лить воду.
За дверью снова послышался скрип мозгов, потом сопение, и, наконец, звук расстёгиваемой молнии…
Мы с Ершовой переглянулись.
- Блять… - Тихо сказала Юлька, и села на край ванны.
- Сука, он щас дрочить будет… - Внезапно во мне открылся дар предвидения.
- Эй, девчонки? Чё молчите? Кто щас кончает? – В голосе Паши послышалось нетерпение. Юлька растерянно посмотрела на меня.
- Ершова, у него вилы… Вот такущие, блять.
- Тогда начинай. – Юлька снова яростно заработала ёршиком, а я заголосила:
- Да, зайка, ещё! Давай, малыш, не останавливайся! Соси сосок!
- Если он щас ответит «Соси хуёк – у нас глазок» - все наши труды пойдут прахом. Я снова обосрусь. – Юлька заглянула в унитаз, и подала мне знак подлить воды.
- Киску! Киску лижите! – Исступлённо орали за дверью, и чем-то чавкали.
- Чо смотришь? – Я исподлобья глянула на хмурую Юльку. - Лижи давай.
- Какая у тебя киска, Лида! – Заорала Юлька, затрамбовывая своё пюре в унитазную трубу. – Как она свежа! Как нежна! Как лыса! Кончи мне в рот, маленькая сучка!
- Кончаю-ю-ю-ю! – Заорала я, и одним махом опрокинула всю оставшуюся воду в унитаз.
- Я тоже кончила. – Юлька заглянула в толчок, и покачала головой. – Штирлиц, вы провалились. Кал не утонул.
- Оу-у-уа-а-а-а-а-ы-ы-ы-ы, мама-а-а-а-а!!!! – Послышалось из-за двери, и Юлька бросила на пол ёршик.
- Дёргаем отсюда, Лида. Дёргаем, пока он не отошёл. На счёт «Три». Раз… Два… Три!
Юлька резко толкнула вперёд дверь, и выскочила первой, наступив на скорчившегося у туалетной двери Павлика. За ней рванула я, краем глаза отметив, что выход из квартиры находится гораздо ближе, чем вилы.
- Ы-ы-ы-ы-ы! – Снова взвыл бывший Юлин возлюбленный. А вот нехуй дрочить под дверью, которая открывается наружу.
На улице, пробежав метров сто от Пашиного дома на крейсерской скорости, мы с Ершовой притормозили у детской площадки, и бухнулись на лавочку рядом с пожилой женщиной с вязанием в руках.
- Это пиздец. – Первой заговорила Юлька.
- Это пиздец. – Согласилась я, и замученно посмотрела на пожилую женщину с вязанием.
- Бабушка, тут какашками пахнет! – К женщине подбежал ребёнок лет шести, и они оба подозрительно посмотрели на нас с Ершовой.
- Ой, идите в пизду, тётенька, и без вас хуёво… - Юлька шумно выдохнула, и полезла за сигаретами.
- И мне дай. – Я протянула руку к Юлькиной пачке.
Минуту мы сидели молча, и курили.
- Лида. – Ершова бросила окурок на землю, и наступила на него каблуком. – Я хочу принести тебе клятву. Прямо сейчас. Страшную клятву. – Юлька явно собиралась с духом.
- Валяй.
- Лида… - Юлька встала с лавочки, и прижала правую руку к сердцу: - Я больше никогда…
- Не буду срать? – Закончила я за Юльку, и тоже раздавила окурок.
- Да щас. Я больше никогда не пойду в «Семейную выгоду».
- И всё? – Я тоже поднчялась с лавочки, и отряхнула жопу.
- И нет. Ещё теперь я буду сама покупать поносоостанавливающее. Ты всегда можешь на меня рассчитывать, если что.
- Ну, когда мы в следующий раз пойдём в гости к Павлику…
- Заткнись. Дай мне молча пережить свой позор.
- Ах, Павлик… Павлушенька… Пашунечка…
- Заткнись!
- Что? Правда глаза колет? Кстати, я бесплатно кал топить не нанималась. Гони мне ту негритоску с одной сиськой.
- Разбежалась. У тебя мазь есть. И колобок. Блять, правду говорят «Дай палец облизнуть – а тебе всю руку откусят»
- Негритосину!!!
- Да подавись ты, завтра принесу. Сволочь меркантильная…
… Две женские фигуры, оставив за собой тонкий шлейф духов, сигаретного дыма, и чего-то очень знакомого каждому, растворились в вечерних сумерках.

© Мама Стифлера

Как меня пиздили

С децтва пиздюлей мине перепадало щедро и по плотному граффеку. Прямо скажем, по-барски я выхватывал, широкой грудью, блядь... Уууубляяя, как миня хуячили - вам такова даже в кине про драки не паказывале! ДжэкеЧян сосет волосатую нуньчяку - во как!

Ну сами посудите, безаццофщина пачьти (бате было не да миня особо, он тренеровал свое туловище и моск нечеловеческими дознякаме синьки и шырева - откупоривал тухлые чакры и открывал новые горизонты профессионального уебоцтва), матушка моя была на 17 лет меня старше, и, сами понимаете, справлялась с таким распесдяем каг йа очень и очень хуевенько. А хуле? Был бы я на ее месте - я бы себя давно взял за лодыжки и ап стену уебал убедительно. Хотя нет, это ж самоубийство вроде как... Боженька за такую хуйню накарает па панятиям - заебешься в аду гвозди из сраки выколупывать. Впрочем, нахуй такие мысле...

Жили мы у мамкиново брата, у каторава был сын - Прэсле, с каторым мой постоянный четатель несомненно знаком (ну это тот уебан, который попал в авиакатастрофу на веласипеде). У дядьки жына тоже молодая, тоже безработная (мать у меня тогда сократили как раз, сукибляде паршывые) - вот они вдвоем и атрабатывале на нас фсякие там приемы у-шу болезненные. Благо, поводов дахуища было.

Помню, мамка мне писталет купила - как в кине у рабакопа, здаровый - яебал, нигде нигнецца, канешна, но есле в глас йобнуть пулькой - будешь сильно плакать, беспесды! Я, на радостях, фсем местным голубям мозги повышибал, котов всех дистанционно кастрирывал, Ольге, падрушке нашей, в лоп уебошыл - у нее аж глоза от перенапрягоса хрустнули, и в йубачьку она калом брызнула тщательно, не отвлекаясь на внешние раздражители. Шок, хуле... Матери она сказала, што типа ей аб лоп дрозд разбился, слепой, наверна, старенький, ога. Вощим, меня не сдала, йа ведь друк ейошный, фсе дила.

Ну, блять, я чота атвлекся нахуй с ваме тут. Фчом дело-то: йа мамку решил повеселить чутка, она грусная ходила фсигда. А хуле, сопсна, радавацца? Жизнь не удалась, сын - ебанатик какой-та дерганный - поводов для щастья варабей найоб. Жалко мне ейо было, вот и шарахнуло мне в башку ейо разыграть. Из пестолета, значит, приклад с пулькоме вытащил и к ней - типа, зырь, мам, йа тибе щас ногу застрилю нахуй, ога. Она такая:

- А вот и нихуя! Нинада, сынок! Я ж тибе башку атшибу нахуй! В ногу-то мне больно будет. Нечива баловацца...

- Да чо ты, мам! Ща прикальнемсо! - я ведь знал, што приклада-то нет ни пизды, и широко так улыбаясь, даже, можно скозать, обильно ржа, жму на курок. Писталет звонко щолкает...

- Вот видишь, мамульк, а ты баялась. Баяка! Хи-хи-хи!

Смарю, у мамки на леце выраженьице такое пренеприятное, матерное такое выраженьице, штота навроде: "пиздец тебе, гниденышь, шнуруй сандалеки". И тут у миня в башке материализуецца запоздалая мысля - одна пуля в стволе оставалась. Ебааааать маи падследники!!!

Ну я так пестолетег за спину прятаю, какбэ вроде и был он, а теперь - хуяк! - и пропал, нах. Причуды материи. Фокус-покус, блятьнахуй - вот чево! И сам бочьком так к двери продвигаюсь, глоза такие сделал, как-будто хлеба не ел давненько - грусные, шопесдец, вы бы зоплаколе, без вапросаф. Вощим, провел все оперативные мероприятия, дабы не опиздюлица в особо крупных купюрах. Хуй там в кевларовых ползунках!

Первую подачу я принял как настоящий мущщина - с открытыме глозаме и верой в светлое будущее. Через мгновенье моей вере пришлось пройти суровое испытание на прочность, так как йа звонко уебался черепком об вешалку, и устои мои пошатнулись вместе со стволом пазваночника. Вторая подача была щадящей тока в силу таво, што сковорода прошла по касательной и нанесла ущерб тока моему уху и тинэйджерским грезам. Третью пиздюлину я ловил уже физически подготовленным, што, фпрочем, не помешало мне взмыть йобанным икаром над половиком и приземлица иблом в угодливо распахнутую банкентку.

В этом каматозном состоянии я и был успешно схвачен за шкирку и досмотрен в грустные глазки. Вспышка маминого гнева закончилась так же резко как и началась - я даже ещо чуфствовал верхнюю половину своего многострадального тела! Мама теряла снорофку...

Дальше схема была до боли тривиальная: писталет в шифонер, миня - об шифонер, и никаких изъебств. Такая хуйня...

Но, ради справедливости хочу заметить, што Прэсли тоже стабильно получал на зефир ф шыкаладе, по этому мне было практичецки не абидна.

Помница, Элвес сливал бензин с дядькиных канистр, штоб Жека Рыжий ево на мопеде покатал. И весь этот чотко отлаженный механизмъ однажды лофко пропалила лупоглазая соседка, шпионка йебаная. Вощим, эта матахари заплесневелая слила компромат конкурирующему агентству - дяде Толику, йоптыть...

Вы, наверно, уже фкурили, што взадник на мопеде из Прэса вышел хуйовский. А вот наездник на пиздюлях - квалифицированный до ахуевания!

Уж на што дядя Толя мужичелло волевой, но тут чота не стерпел. Андрюша хуярил по дому так, как-будто ево с минуты на минуту в "Артек" должны забрать на ПМЖ, там, естественно - бляди, шишки, вотка, а у нево ищо вещи нихуя не собраты.

Звуковое оформление этого театра йунава дауна - отдельная песня. Да какая нахуй песня! Ария, блядь, перейобанново бревном евнуха! Какие он там пассажи закладывал посиневшей глоткой! В процессе особо болезненных ебуков он без особых праблем открывал фсио новые и новые октавы. Сопрана такая сочьная, што Колябасков свой геморрой с майонезом зохавол бы, штоб так канкретна горлопанить.

Через несколько минут ужосающих пиздячек у Прэслега началась свирепая рефлексия и аккумуляторы пашли па пизде. Парить по комнате ему уже было не в масть, и он мягкой и нинашто непретендующей кучькой мяса обасновалсо в углу.

В аканцофке атчаифшийся мальчуган выбросился в окно и убижал куда-то далеко на юго-запад (в свинарнике зашифровался, беспесды - прим. знающево казырные нычьки меня).

Патом Андрюха недели две не мог качественно пердануть - по синюшной жопе шли жыстокие вибрации, и он неизбежно плакал от боли. А хули вы хателе?

Вощим, я ищо дохуя чиво вам расскажу, ну, а на сиводня пака хватит.

И на последок, запомните одну умную весчь, которую йа вам щас пиздану: "Детей нужно либо не бить вовсе, либо ебошить наглушняк, ибо такие полуфабрикаты как мы с Прэской - это "алЯ-улЮ!" пезда рулю, морали и социуму. Бэмс, нахуй!"

Зы: Падонаг, не ссы в тосол, падились с апщественностью, каких здоровенных и колоритных ебурей огребал ты?
© Сантехник Иоганн