February 9th, 2009

В гости к Богу

Я возвращаюсь из школы с огромным ранцем за спиной и двумя «пятерками», но настроение у меня не радостное. Сейчас меня увидит, эта чертова птица! Смешно? Мне - нет. По дороге домой меня, уже неделю встречает петух.
Да, обыкновенный петух.
Но, мне шесть с половиной лет и я самый маленький в классе, а этот монстр казался мне просто огромным. Он замечал меня издалека и мчался, выпятив разноцветную грудь , сдвинув гребень на манер спецназовского берета и перья хвоста развевались флибустьерскими знаменами.
Ничего не помогало – ни камни, ни увесистая палка в моих руках. Эта птица так грозно сверкала на меня своими карими глазками, словно один я из всего человечества был виновен в том, что жизнь свою он закончит в наваристой лапше. Я отбивался, а он все наскакивал, налетал, и пребольно бил своим железным клювом и оканчивалось все моим позорным бегством.
Но, в этот раз, я был настроен дать серьезный бой. Это было дело чести настолько, насколько я мог представлять себе понятие «честь» в этом возрасте. Дело в том, что - поскольку рос я без отца, в этот тихий приморский городок мы, с мамой переехали совсем недавно, и заступиться за меня было просто некому, - я рассказал о своей проблеме маме.
Мама ответила так:
- А этот петух видит – вот, идет трус в школу! Чего бы его не клюнуть? Куры увидят - будут уважать.
Даже я понял, что это провокация. Но: «куры будут уважать» - это крепко задело рано проснувшуюся где-то глубоко в детской душе, мою мужскую гордость. И я решил: сегодня я от него не побегу! Заклюет до смерти – не побегу!
Я выбрал увесистую кизиловую палку и иду с ней как на войну, справедливую и беспощадную. Выглядываю из-за кустов, со смутной надеждой победить «ввиду неявки противника». Нет, этот монстр там, где обычно – гордо вышагивает перед курицами, свидетельницами его триумфов и потенциальными зрителями будущих побед. Но не в этот раз, чудовище!
Он увидел меня. Вот! Бежит ко мне через дорогу! Уже близко! Я быстро сбрасываю ранец и принимаю боевую стойку. Еще ближе! Я вижу его взгляд. Он рядом! Взлетел! Я отбиваю его налет тяжелой палкой. Он отскакивает, налетает снова. Палка слишком тяжела для меня, я еле держу ее, а махать ей и вовсе трудно. Я надеялся, что все закончится после первого удара. Но нет! Отбиваю. Он налетает снова! Не успеваю отбиться, роняю палку. Проклятая птица больно клюет меня в голову, я со всех сил бью петуха рукой. Я близок к панике. Он снова готовится наскочить на меня. Бежать нельзя. Я сажусь на корточки, закрываю голову руками и зажмуриваю глаза. Всё! Это конец! Жду удара!
Внезапно что-то меняется. Я не слышу своего врага. Открываю глаза. Рядом со мной стоит желтолицый пацан моего возраста и с улыбкой смотрит на петуха. Петух заворожено смотрит на маленького азиата. Мальчик подходит к птице, поднимает руку и петух, медленно заваливаясь, падает на бок.
- Нифигасе! Ты его убил? – я был ошарашен увиденным.
- Зачем? Он просто спит, – пацан улыбнулся доброй улыбкой, делающей его и без того узкие глаза вовсе похожими на щелочки, и протянул мне свою ладошку.
Так я познакомился с Фуликом.
Фулик не был моим единственным другом. Он был особенным. Он умел все. Абсолютно. Он не боялся никого, хотя я ни разу не видел, чтобы он дрался. Его слушались все, включая цепных псов и участкового. Он знал все и при этом с интересом слушал мои фантазии.
Я редко видел Фулика, встречая его всегда случайно. Летом он всегда был одет в клетчатую рубашку и брюки цвета пыльной дороги. А зимой… Я никогда не встречал его зимой. Впрочем, нет. Встречал. Однажды зимой он спас мне жизнь.

Мне уже лет одиннадцать-двенадцать. Но я все еще меньше всех моих друзей. Почти все свое свободное время я провожу на улице, дома мне неуютно из-за нового мужа моей мамы.
Зима, и наш курортный городок словно вымирает. Пансионаты, дома отдыха и турбазы стоят пустые, будто в фантастических фильмах о покинутых людьми городах. Можно играть в догонялки на заросших туями и кипарисами аллеях, поливать друг друга и все вокруг из огнетушителей снятых с пожарных щитов, бить из рогаток стекла заколоченных летних домиков. Все равно обнаружат это все, скорее всего к весне, когда начнется подготовка к новому летнему сезону.
Или сходить на берег, где после шторма лежит выброшенный морем мусор. Здесь можно найти красивые бутылки из-под какого-то заморского пойла, на них что-нибудь выменять у старшаков; разовые импортные ручки, в которые задуть пасту из отечественных стержней, и писать ими в школе на зависть одноклассникам; или артиллерийский порох, вымываемый из разъедаемых ржавчиной мин и снарядов, лежащих на дне бухты еще с Великой Войны, из него можно делать взрывпакеты или тоже поменять на что-то нужное. Еще есть стройки, карьеры с тритонами и лягушками, и катакомбы развалин старого цемзавода. Да мало ли интересного вокруг?!
В этот раз мы с друзьями решили сходить в горы. Недалеко, по ущелью. Целых три дня шел дождь, и мы засиделись дома. Сейчас дождь стих, и самое время пройтись по текущим в ущельях ручейкам и речушкам.
Дело в том, что текущая по склонам вода вымывает интересные вещи. Среди пацанов ходят легенды, будто кто-то нашел хорошо сохранившийся скифский меч, а кто-то даже немецкий «шмайсер» в отличном состоянии. Но чаще попадаются взрыватели от авиабомб. Почему-то они сохраняются дольше, чем остальная часть бомбы. Если кинуть взрыватель с моста на дорогу, он может оглушительно сдетонировать. Реже попадаются сохранившиеся снаряды. Тогда мы делаем из камней печурку, разводим огонь, кладем туда снаряд и отбегаем подальше. Взрыв не удивляет почти никого в городе – в горах прокладывают объездную дорогу и к взрывам люди привыкли.
Отец друга моего, Витьки Малькова, рассказывал, что нам досталась малая часть грозного наследия. Они, послевоенная пацанва, застали много большее. И взрывались, калечились. Во время войны здесь базировался десант на воспетую позже генсеком Малую землю. Госпиталя, боеприпасы, беспрерывные бомбежки. Все что можно было, разминировали, вычистили после войны, но иногда земля и море нет-нет, да и выбросят опасный сюрприз.
Дождь ослаб, но все еще моросит. Мы идем втроем – Витька, Руслан и я. Подходим к ручью. Вернее, ручьем это было три дня назад, сейчас это уже речка. Быстрая, грохочущая камнями, горная река. Деревянный мостик почти полностью снесен стихией, только пара досок чудом держится на закрепленной между берегами металлической рельсе, да и они почти скрыты под бурным потоком.
Обходить далеко, решаем переходить. Первым переходит Витька, за ним Русик. Я осторожно ступаю за ними по скользким доскам, стараясь не промочить ноги. Вода бьет по ногам, местами доходя до самого верха моих резиновых сапог. Пацаны уже перешли, ждут меня на берегу, торопя и ругая меня за нерешительность. Я на середине, еще пара шагов и дальше будет проще. Поднимаю правую ногу, собираясь сделать шаг, и в этот момент вода, словно живая, сильно бьет меня в левую. Резиновый сапог скользит и я, теряя равновесие, лечу в ледяную воду.
Поток накрывает меня с головой, я глотаю мутную, вкуса земли воду, захлебываюсь, пытаюсь оттолкнуться ногами от дна, выныриваю, жадно хватаю ртом воздух, и с ужасом обнаруживаю, что за эти мгновения меня отнесло так далеко, что я не вижу пацанов, лишь слышу, как они кричат мне.
Я открываю рот для крика, захлебываюсь, снова ухожу под воду, река несет и швыряет меня будто щепку, больно ударяя о камни. Отчаянно пытаюсь ухватиться за что-нибудь руками, безуспешно. Поток вертит меня, словно в центрифуге стиральной машинки, сбивая с ориентира. Я уже теряю – где берега, где дно! Чудом удается глотнуть воздуха, когда голова моя на долю секунды оказывается на поверхности! Во рту вкус крови и грязной воды, где-то в груди щемяще-обреченно: «Смерть! Так просто?!». Бьюсь обо что-то головой и теряю сознание...
- Живой? Ихтиандр…
Я как городской фонтан изрыгаю из себя воду, кашляю вполне по-живому, и открываю глаза. Я лежу на земле, с неба на лицо капает дождь, надо мной голые ветви деревьев и улыбающаяся физиономия Фулика. Точно – живой!
- А я смотрю: несет по реке что-то! Глядь – человек. Вроде не сезон для заплывов, а? Ты как?
- Нормально, спасибо… - я оглядываюсь, пытаясь сообразить, где я. Ого, отнесло меня далековато. Мокрый весь. Я осторожно трогаю макушку, смотрю на кровь.
- Встать сможешь?
- Попробую. – пытаюсь встать и тут же падаю от нестерпимой боли в ноге.
- Э, брат… Да ты себе ногу до кости раскроил о камни! Кровищи-то!
- Сапог потерял… Матушка прибьет.
- Сапог… Хорошо – живой. Давай я тебя до дома своего дотащу, обсохнешь. И раны бабка моя посмотрит. Кровь, вон, не унимается. Надо ремнем перетянуть.
- Давай. –.жду пока Фулик перетягивает ногу. – Пойдем. Только потихонечку. Больно.
- Потихонечку, понятно. А ты думал, я галопом с тобой понесусь? Терпи, казак!
Мне больно, но я невольно улыбаюсь. Потому что когда улыбается Фулик, невозможно не улыбнуться вместе с ним. А он улыбается почти всегда. Вот чему он сейчас радуется?
- А бабка у тебя что, врачиха?
- Не… Ну, так, лечит. Сам увидишь. Заодно в гости ко мне зайдешь. А то ведь ни разу не был.
Действительно, мы знакомы уже давно, а я ни разу не был у него дома. Удивительно! Впрочем, он у меня тоже не был. Это как раз не удивительно. Отчим. Ко мне не приходят домой друзья, и я встречаюсь с ними на улице. Кстати, никто из моих друзей не знаком с Фуликом, как и он с ними. Знают, конечно, друг о друге с моих рассказов и все на этом.
Останавливаемся перед невысоким забором, Фулик толкает калитку, и мы заходим во двор.
- Давай в дом. Потихонечку… Так… Садись. Снимай куртку, штаны. Болит нога? Давай помогу.
В доме я сажусь прямо на застеленный старыми коврами пол и сидя пытаюсь стянуть с себя мокрые вещи. Фулик помогает мне.
- На, одень пока мои штаны и свитер. – Фулик подает мне одежду. – Подожди, сейчас… Саида-апа! – Фулик обращается к кому-то в глубине комнаты. Я только теперь замечаю сидящую в углу по-турецки, на каких-то подушках, маленькую пожилую женщину с папиросой в зубах.
Фулик что-то говорит ей, она отвечает на непонятном мне языке, встает и уходит в другую комнату. Вскоре возвращается с небольшой плошкой в руках, молча, подходит ко мне, садится рядом и начинает осматривать мои раны, цокая языком. Все это не вынимая изо рта папиросы. Потом своими коричневыми с черными трещинками пальцами достает из плошки вонючую мазь и мажет ей мои раны и ссадины. Большую рану на ноге она закрывает на минуту руками, и кровь перестает идти. Она обильно мажет ее мазью, накрывает чистой тряпкой и что-то говорит мне.
- Подержи так минут десять. – переводит Фулик. – Сейчас чай будем пить. С плюшками.
Вскоре я убираю ткань с ноги – на месте недавней раны всего лишь небольшой шрам.
- Не болит? – интересуется Фулик.
- Нет… – удивленно отвечаю я.
- Ну вот. А ты говоришь – «врачиха»! – и Фулик заразительно хохочет.
Смеюсь и я. Вместе с нами смеется Саида-апа удивительно молодо и звонко.
В комнате нет ни стола, ни стульев. Мы сидим на полу, пьем зеленый чай с плюшками и инжировым вареньем.
Бабушка улыбается совсем как Фулик, смотрит на меня и что-то говорит, смеясь.
- Ты ей понравился. Она говорит, чтобы я приводил тебя сюда. Только не очень часто, а то ты съешь все у нас в доме! – И мы снова хохочем.
Я стал заходить к ним домой. Вернее, меня приводил Фулик. Сам я так ни разу и не смог найти их дом, как не пытался.
Все мое детство Фулик был рядом. Однажды я заметил, что он появляется, когда мне плохо, когда у меня проблемы. Где он учится, когда, чем занимаются – я не знал. Как-то так сложилось, что он не рассказывал, а спрашивать я считал неудобным, что ли. Вернее, спрашивал. Но получал всегда такой простой, искренний и очевидный ответ, что сам удивлялся – зачем спрашивал?
Время шло, я рос. В десятом классе неожиданно вытянулся, обогнав почти всех своих одноклассников. Школу закончил без троек. Поступил в строительно-монтажный техникум. Учеба, новые друзья, первые девчонки… В родной город приезжал редко. Зато по приезду почти всегда встречал Фулика.
Мы сидим у Фулика во дворе, курим косяк, и слушаем Высоцкого.
«…Мы успели - в гости к богу не бывает опозданий.
Так что ж там ангелы поют такими злыми голосами?
Или это колокольчик весь зашелся от рыданий,
Или я кричу коням, чтоб не несли так быстро сани?»
- Вот ведь мужик был, а?! – говорю я, передавая Фулику штакет. – Вот бы с кем дунуть да за жизнь потереть!
Фулик соглашается со мной, кивает улыбаясь. Некоторое время сидим, молча, прислушиваясь к приходу. У Фулика всегда самый лучший косяк в городе. Шалу не курит, только пластик. Где берет – не знаю. Спрашивать бесполезно. Просил дать с собой, дает немного. «Приходи, кури, если нравится. А с собой не надо – мало ли что. Зачем тебе неприятности?» Хотел купить – чуть не обиделся. «Я что, барыга?» Барыг Фулик не любит.
- Меня во вторник в военкомат вызывают. На собеседование какое-то. Неделю назад восемнадцать стукнуло, загребут вот-вот.
- Доучится не дадут?
- Не, не дадут. Хоть бы курс закончить успеть. Может, досрочно сессию сдавать буду.
Мы снова молчим. Я смотрю на Фулика, он как всегда улыбается, думая о чем-то своем.
- Я вот что… Я решил рапорт в Афган подавать.
Фулик перестает улыбаться и поворачивает ко мне лицо.
- Зачем тебе эта война?
- Ну как?... Я ж мужик. Проверить себя, повоевать.
Фулик грустно смотрит на меня.
- Повоевать… Думаешь, это игра? «Войнушки»? Ты убивать будешь! Людей. И тебя убьют…
Он отворачивается. Я никогда не видел его таким. Мне кажется, он сейчас расплачется.
- Да брось ты, Фулик! Ну не всех же. Вон Мишка Хуторной вернулся. Орден Красной Звезды и медаль «За боевые заслуги». Круто. И на работу хоть куда. И квартиру легче получить. А то всю жизнь по баракам да вагончикам мыкаемся. Ты ж знаешь…
- Знаю, брат. Я все знаю. Знаю, что не отговорю.
Мы снова молчим, слушая Владимира Семеновича и думая каждый о своем и оба, об одном и том же.
«…Друг оставь покурить, а в ответ тишина
Он вчера не вернулся из боя…»
- Ну, пора мне. – я поднимаюсь. – Слышь, Фулик… Ты мне адрес свой напиши. Черкну тебе что-нибудь с армейки.
Фулик смотрит на меня грустно-виноватым взглядом, и я вдруг понимаю, что он не умеет писать. Сегодня я впервые узнал, что Фулик может быть невеселым и что есть что-то, чего он не умеет.

Потом два года в ЗабВО. Дедовщина, драки, губа, сержантские погоны.
Дембель, поезд домой, встреча с мамой и друзьями.
Лето, море, девчонки, пьянки.
Окончание техникума , ГКЧП, развал Союза и ощущение новой жизни.
Первая поездка за кордон, свой бизнес, деньги, кабаки.
Смерть мамы, бандиты, наезд, гибель компаньона и мое бегство за границу.
Берлин, Роттердам, Амстердам, Париж.
Бродяжничество, ночлежки, случайные заработки и такие же случайные знакомые. Вербовочный пункт в Фонтунай Су-Буа, 3-й пехотный полк Иностранного легиона, Африка, Южная Америка.
Кокаин, снова дембель, хорошие деньги с продажи кокса, Ницца и куча новых друзей на целые полгода.
Затем Испания, работа вышибалой в ночном клубе и знакомство с самой прекрасной девушкой на свете, с красивым именем Есения.
Возвращение на Родину, свадьба, своя строительная фирма, свой дом.
Первенец Егор, затем дочка Полина, институт, расширение бизнеса.
Еще институт, кандидатская, первая написанная книга, первое издание.
Внуки, счастливая старость, смерть от инфаркта в восемьдесят семь и плачущая родня у моего гроба.

- Нравится? Как тебе жизнь? – Фулик как всегда улыбается.
- Нравится. Но ведь так не было…
- Было бы. Могло быть. Если б не пуля моджахеда там, под Кандагаром.
- То есть, если бы я послушал тебя тогда, умер бы почти на семьдесят лет позже?
- Вот именно, если б ты меня тогда послушал…
Молчим.
- Ну что, мне, наверное, пора дальше… - я под сильным впечатлением от показанного мне Фуликом.
- «В гости к Богу не бывает опозданий!» Помнишь? – Фулик заразительно хохочет.
Я как обычно не могу сдержаться и смеюсь вместе с ним. Мы стоим здесь, на небесах, и хохочем. Я – в застиранном до бела хэбэ с кровавой дыркой на груди, он – в клетчатой рубашке и брюках цвета пыльной дороги.
Пора! Мы с Фуликом по-братски обнимаемся, я поворачиваюсь и делаю шаг в светящуюся дверь.
Я делаю свой первый шаг в вечность.

© Гусар

Карма

Анна Валерьевна умерла достаточно спокойно. Инсульт произошел во сне, и потому проснулась она уже не у себя в кровати, а в просторной комнате с множеством других людей, как и она, ожидавших увидеть нечто иное. Потолкавшись среди народу и выяснив что к чему и где, Анна Валерьевна протиснулась к большому справочному бюро, которое сначала направило ее обратно в очередь, потом на выход и только с третьего подхода (к вящему удовлетворению Анны Валерьевны, ибо и не таких бюрократов штурмом брали) операционист удосужился пробить ее по базе данных и сообщил:
- Вот распечатка кармы, третий кабинет направо за левым углом – получите комплектацию. Потом подойдете. Следующий.
Анна Валерьевна послушно взяла распечатку, ничего в ней не поняла и проследовала в указанном направлении.
- Карму давайте! – Анна Валерьевна подпрыгнула от неожиданности.
- К-карму?
- А вы можете дать что-то еще? – цинично поинтересовались за стойкой и буквально вырвали из рук Анны Валерьевны распечатку. – Так, карма у вас, скажем прямо, не ахти. Много с такой не навоюешь.
- Я не хочу воевать – испуганно пролепетала Анна.
- Все вы так говорите, - отмахнулись от нее и продолжили, - на ваше количество набранных баллов вы можете купить 138 земных лет человеческой жизни, 200 лет птичьей или лет 300 в виде дерева или камня. Советую камнем. Деревья, бывает, рубят.
- Сто тридцать восемь… - начала было Анна Валерьевна, но ее опять перебили.
- Именно сто тридцать восемь лет стандартной и ничем не примечательной жизни, заурядной внешности и без каких-либо необычностей.
- А если с необычностями?... Это я так, на всякий случай… уточняю…
- Ну, выбирайте сами. Необычностей много. Талант – 40 лет жизни, богатство – в зависимости от размера, брак, честно вам скажу, полжизни гробит. Дети лет по 15 отнимают… Вот вы детей хотите?
- Нет… то есть да… двоих… нет, троих…
- Вы уж определитесь.
- Брак, троих детей, талант, богатство и чтобы по миру путешествовать! – на едином дыхании выпалила Анна Валерьевна, лихорадочно вспоминая чего ей еще не хватало в той жизни, - и красоту!
- Губа не дура! – хмыкнули из-за прилавка, - а теперь, уважаемая Анна Валерьевна, давайте посчитаем. Брак – это 64 года, остается 64. Трое детей – еще минус 45. Остается 19. Талант, допустим, не мирового масштаба, так, регионального, ну лет 20. А богатство лет 20 минимум. Лучше надо было предыдущую жизнь жить, недонабрали лет.
- А вот… - прикусила губу Анна Валерьевна, - если ничего…
- А если ничего, то 138 лет проживете одна в тесной квартирке, достаточной для одного человека и при здоровом образе жизни в следующий раз хватит на побольше лет – отбрили Анну Валерьевну.
- И ничего нельзя сделать?
- Ну почему же? – смягчились за прилавком, - можем организовать вам трудное детство – тогда высвободится лет 10. Можно брак сделать поздним – тогда он не полжизни отхватит. Если развод – еще кредит появится, а если муж сатрап, то авось и талант мирового масштаба сможем укомплетовать.
- Да это же грабеж…
- Свекровь-самодурка карму неплохо очищает, - проигнорировали ее возмущение и продолжили, - можно вам добавить пьяного акушера и инвалидность с детства. А если пожелаете…
- Не пожелаю! – Анна Валерьевна попыталась взять в свои руки контроль над ситуацией, - Мне, пожалуйста, двоих детей, брак лет этак на 40 по текущему курсу, талант пусть региональный будет, ну и богатство чтобы путешествовать, не больше.
- Все? Красоты вам не отсыпать? У вас еще 50 лет осталось… нет? Тогда комплектую… - девушка за прилавком достала кружку и стала высыпать в нее порошки разных цветов, приговаривая себе под нос: «брак сорокалетний, есть, дети – две штуки есть, талант… талант… вот пожалуй так, деньги… сюда а остальное от мужа еще… Все!»
Анна Валерьевна недоверчиво покосилась на полулитровую кружку, заполненную цветным песком, которую ей протянули из-за прилавка.
- А если, скажем, я талант не использую, я дольше проживу?
- Как вы проживете – это ваши проблемы. Заказ я вам упаковала, разбавите с водой и выпьете. Товары упакованы, возврату и обмену не подлежат! Если вы пальто купите и носить не будете – это уже ваши проблемы.
- А…
- Счет-фактура вам, уверяю, не пригодится.
- А…
- Да что вы все «А» да «А»! судьбу вы себе выбрали, предпосылки мы вам намешали, все остальное в ваших руках. Кулер за углом. Следующий!
Последнее, что успела подумать Анна Валерьевна перед собственными родами, было: «Вот вроде все с моего ведома и разрешения, а такое ощущение, что меня все-таки обдурили». Хотя нет, мимолетной искрой у нее в мозгу успела пронестись мысль о том, что ей интересно, как ее назовут.
©Arlyonka

Гробокопатель

Беспезды в жызни каждого человека наступает мамент, когда хочеццо рвать, метать, убивать, насиловать животных, пиздить маленьких детей, хуярить вотку цыстернами и даже ебать страшных нифпизду неприходных для этой светлой цели баб. И у меня ребята наступил, такой никудышний эпизод в моей жизни. Папёрли меня друзья с работы за пьянство, дебош и раздачу бесплатных пездюлин личностям из высшего руковадящщего состава. Бля пиздюлины конечно громко сказана. Так пендаля директору влепил. Думал, что это Генчик Скворцов шароёбицца без дела. Ищо дал главное и ору, как долбоёп.
- Де пиво иблан!
Мы его за пивом заслали. А этот невнятный педорас Скворцов, жополиз хуев, носит такой же кастюм, как директор наш Сергей Алексеевич. Ну и этот самый Сергей Алексеевич (претензий к нему ни имею нихуя) не одобрил тык сказать моё неафициальное абращение к своей персоне. Я ещё по-моему при ударе слегка по кокосам ему попал. Неудачно как-то ударил. Сергей Алексеевич согнулся пополам и суетливо схватился за свою пострадавшую яйцерезку. Затем развернулся и посмотрел на меня. Вид у него мало сказать, что был охуевший. Охуели даже его дорогие итальянские очки. Ну и после таких, мягко говоря, аццких недарозумений сплавили меня и забыли, как звать. Я ещё думал, не попади я по кокосам, оставили бы меня или нет. Потом, поразмыслив, понял, что яйцаны директорские тут не причом. Общая картина была нихуя не дружэственная для меня и моего сраного имиджа.

Теперь я слоняюсь, как бамжара па офисам, разговариваю с дибильноватыми сотрудниками кадровых агенств и удивляюсь всякий раз когда засовываю свою клешню в карман и не обнаружываю денег на пиво. На пиво нет денег! Это конечно не конец света. Это гораздо хужэ.

После месячново полирования панелей, я отчаялся и говорю одному дибильноватого вида кадроваму агенту.
- Найди мне братик, хоть какую работёнку. Хлеб хуй с ним, а вот пиво ужэ месяц не потребляю. Хоть сторожем каким ёбаным.
Наверное, у этого дохляка кровью сердце обилось от таких раскладов. Поэтому достаёт он дрожащими руками из секретной папки какой-то лист бумаги и говорит.
- Есть для такого ебанатера, как ты, должность сука казырная.
- Говори не томи, брат мой неназваный.
- Нибуду я тебе нихуя говорить. На вот номер, сам звони. Если что я тебе его не давал – и срисовывает с бумаженции номер телефонный.
Я схватил в руку заветный клок бумажки и продефелировал прочь на свежий воздух, где плывёт ничего не подозревающая толпа и нет таких дибильноватого вида задротов считающих тебя неудачником в восьмом поколении.

Я полюбавался пару секунд номером и поехал домой звонить. Не думаете жэ вы, что если бы у меня были деньги, то я бы вместо, скажем бутылочки прохладного пивка, пополнил бы счот. Надеюсь вы так плохо про меня не думаете? Дома я в спокойной обстановке нахлобучил на себя деловой вид и сел звонить. После первого гудка взяли трубку.
- Алло – мужской голос.
- Здрасте. Мне сказали позвонить вам по поводу работу. Можно узнать, чо за работа ващще?
- Можно – и зависла пауза.
- Ага, ну и чо за работа? – не выдержал я.
- Приежжай узнаешь.
- Гербалайфом банкуете суки? – раскусил я подлецов.
- Нет
- Ну а чо за профессия, ты бля конспиратор.
- Гробокопатель.

Я подошел к кладбищу. С краю стоял маленький вагончик. Я перекрестился и двинул к нему. Не каждый блять день на гробокопателя поступаешь работать. Я чесслово впервый раз такую специальность слышу. Гробовщик слыхал. Копатель тоже. Ну а чтоб гробокопатель. Это ебать нонсенс. А ведь был когда-то жилезнодорожным менеджером. Судьба нах.
Я постучал. Дверь открыл придурковатого вида мужик, впрочем в довольно приличном спортивном костюме.
- Алексей? – вежливо осведомился он.
- Ага. Он самый – подтвердил я.
- Проходи.
Я вошол в вагончик и прихуел. На столе ноут, на стене плазма. Мебель офисная последнего сцуко поколения. Если у мебели есть поколение конечно.
- Нихуёвый офис.
- Ну, тык специальность прибыльная хули.
- А чо это ваще за специальность прохаванная? Никогда не слыхал ёбана.
Мужик неспешна налил себе чай. Мне сволочь даже не предложил, хотя на столе я приметил галетное печенье. А ведь ужинать я сегодня врядли буду.
- Так чозанах это гробокопание?
- Ну, кто закапывает гробы, а мы наоборот откапываем.
- Во дела. А нахуя?
Мужик закатил глаза.
- В общем слушай. У моего хозяина три кладбища. Есть копачи, которые закапывают гробы, а мы их откапываем. Сам должен понимать не маленький, людей любят в драгоценностях хоронить, а мёртвым они к чему? Вот мы и устраняем эти недочёты тем самым, зарабатывая на хлеб насущный. Понял?
- Да не очень. Вы чо могилы грабите…
В этот момент в дверь постучали. В вагончик зашол чумазый таджик или другой какой чучмек, я в них не сильно шарю в этих черномазых и вопросительно уставился на меня.
- Говори Авшир – сказал мой будущий начальник.
Чурка пожал плечами.
- Сесиле кальса, сепоська и тва кулёня. Могиля номель симнасать. В сиснясатой нихуя небила. Деда нахуй сталово халанили. В пинацатой тонинькая сепоська, глам пять. И всё.
- Хорошо свободен.
Чучмек удалился.
- Сегодня чего-то не очень – мужик протянул мне руку – Меня зовут Валера. Будешь работать?
Я поспешно пожал руку.
- Конечно – гробокопатель, так гробокопатель подумал я, раз в голове воздушные шары.
- В восемь быть на месте.
- Ага.
- И ещё…смотри не проболтайся, у шефа длинные руки – Валера на секунду задумался – и ноги тоже. Свободен.

В полвосьмого я свежевыбритый, держа в руках пакетик с униформой, прибыл на место дислокации гробокопателей. В вагончике на этот раз сидел мужик лет шестидесяти и деловито уминал всё тоже галетное печенье с чаем.
- Ты Леша? – спросил он.
- Ага, а можна мне печеньица?
- Форма там, лопата и фонарь там – проигнорировали мой вопрос старый хуй и вкинул последние две печенюхи в рот – меня зовут Николай Дорофеевич. Мы с тобой будем работать по ночам, и за малейшие бока я буду тебя ебать лопатой. Понял?
- Понял, а это больно?

К свежей могиле подошли, стрёмно озираясь по сторонам. Я посветил фонарём на табличку. «Трофимова Ольга Степановна» - было начертано на ней. Старый опять осмотрел местность.
- Бошку не сверни Дорофеич – дружественно посоветовал я. Ну типа контакт с напарником налажываю.
- Иногда ходит олкашня или наркоманы – пояснил он - Надо быть осторожным. Да и нелегальные гробокопатели тоже бывают нарисовываются.
- А мы легальные?
- Не умничай. Копай аккуратно, родственники бывает, нарисовываются по утрам. Им вряд ли понравятся следы раскопок. Кидай все на правую сторону. И не сильно шуми.

У старца видно рука набитая была, ибо копал он как трактор. Я с трудом поспевал за хрычом. И вот минут через двадцать моя лопата во что-то ударилась.
- Блять! – вырвалось у меня.
- Не ори во-первых и пошли передохнём – разрешил старик.
Мы сели на край могилы и закурили.
- А чо с вашим напарником сталось, если не секрет? Ну, с тем, на чьё место я пришел.
Дед долго не отвечал. Я уже подумал, что сейчас скажет, что-то типа закапываю я каждый раз своих напарников сынок. Бо много вопросов дибильных задают. Но тот изрек.
- Водку пил на работе стервец. Вышел как-то с вагончика и глюка поймал. Забежал и говорит, мёртвые повыходили из могил. И сердце не выдержало.
Я поёжился. Занесло меня блять.

Гроб мы вскрыли аккуратно. Старый сказал, вдруг эксгумация или ещё чего.
- Тогда – говорит – хлопнут нас по полной.
Меня, если честно охватила дрожь. Не каждый день такой хуйнёй занимаешься. Наконец сняли крышку гроба. Там лежала ухоженная, богато одетая женщина лет пятидесяти.
- Ух-ты кралечка. Ольга Степановна, хе-хе – засуетился Дорофеевич.
- Да бабка уже, какая в пизду кралечка? – заметил я.
- Ну, кому бабка…стягивай давай кольца, а я цепь сниму.
Хоть мне и было противно, но мысль о том, что я куплю утром целое кило галетного печенья подбодрила меня. Я стянул с неподатливых мёртвых рук кольца и отдал их Дорофеечу.
- Всё - старый поднялся – пиздуй в вагон ставь чайник, а я закопаю, тут техника нужна, ты по неопытности учудить можешь.
Я пожал плечами, взял лопату и не сильно огорчонный двинул к вагончику. Какая ещё в пизду техника? Но в вагончике может быть жрачка и я поспешил обратно, а то дед закопает за пару минут придёт и опять всё сожрёт.
На обратном пути было жутковато. Ночь. Кладбище. Впрочем светила луна, да ещё я включил фонарь. Подошол к вагончику. Блять! Забыл ключи взять! Я бросил лопату и уселся ждать старого. Минут через пять не вытерпел, подорвался и пошел к деду за ключами. Шел-шел, да заблудился блять, пока нашёл дорогу, весь изнервничался. Где бля копали не помню.

И тут слева от себя я услышал голос. Хорошо, что срать нечем, а то бы как навалил по самые колени. А так только вхолостую пыхнуло чёто. Хотел развернуться и побежать с криком «мамочка», но тут раздался дедовский кашель и я понял, что это Дорофееич, чего-то там бормочет. Может «нелегальные» гробокопатели нагрянули, хуй знает. Надо помочь. Напарник всё ж таки ёбана. Я пошёл на звук голоса. И тут узнал знакомую могилу. Старый ещё и не собирался её закапывать. Из ямы доносилась какая-то возня. «Хуясе» – подумал я и осторожно заглянул в яму.

Старый пердолил Ольгу Степановну так, как, наверное, никто не пердолил её живую. Ноги её периодически выбрасывались из гроба и зависали на тощей жопой Дорофеича. Руки тоже хаотично рассекали пространство. Можно было даже подумать что Дорофееч жарит живую тётку. Пусть слегка ебанутую и с нарушенной координацией, но бля живую. Самое ахуевшее было то, что Дорофеич, чото этот мёртвой калоше рассказывал. Типа «тише Олечка, потерпи чуток, ну скажи что-нибудь любимая», а сам сцуко жарит её так, что аж слышно, как звенят у старого яйца. Или это трещал гробина, я хуй его знает. Врядли гроб для таких аццких ёбарей конструировали.

Тут дед изогнулся, чото хрюкнул, гавкнул и замычал. Видать приближался, не побоюсь этого слова, апогей некрофильной вечеринки. Я понял, что пора ударить по съебатору. Хрыч мог спалить мою личность, а последствия непредсказуемы. Мало ли чо. Дед ебанутый на весь чердак и извращенец. Вдруг заставит меня тоже Ольгу Степановну жахать. Типа скажет это у них проуцедура такая, чтоб по ночам кошмары не снились. Тогда я точно их вместе тут закопаю. Ебал я такие иксперименты. Я ведь беспезды предпочитаю больше жывых женщин. Чтоб мычали мне в ухо типа «Довай, жарь меня сильнее, кросавчик». А тут трупак. Ещё и старый фпизду. Ещё и изнасилованный старым долбоёбом. И бля, пока я возился со своими мыслями, этот старый терминатор отлил Ольге Степановне полвыварки, задрал бошку и увидел меня. Съёбывать было поздно.
- Вы не отвлекайтесь. Я за ключами – промямлил я.
Дед не спеша, натянул свои треники. Аккуратно сложил отъёбаную тушку обратно в гроб и заебенил его гвоздями. Затем вылез из ямы и посмотрел на меня.
- Давай закапывай блять, а то я выдохся малёха – заявил он мне, как ни в чом не бывало.
Затем мы, вместе не применяя абсолютно никаких секретных технологий, закопали могилу. Передохнули немного, и пошли копать следующую, где по рассказам чурки должна быть тоненькая цепочка.

Открыв крышку, мы уставились на молодую в принципе женщину лет 35.
- Чёш они мрут-то так? – спросил я деда – Икология?
- От недоёба сынок – резюмировал старый и стащил с тётки цепочку. Затем откинул ей юбку, обнажив чёрные трусы – Будешь ебать?
Я чуть шею себе не свернул, отрицательно мотая головой.
- Ну, как хочешь.
Старый снял с тётки трусы, неловко лёг, покряхтел устраиваясь поудобнее и начал с причмокиванием лизать мохнатую, мёртвую пизду.

Я вылетел из могилы в лучших традициях японских ниндзей. Порыгав для приличия водой, я дал ёбу по лунной кладбищенской дороге в сторону Австралии, но конечно, как вы понимаете, добежал только до своего дома.

А через неделю меня взяли работать на рыбный завод. Хули, мэнеджером. И тип мне один начал втирать, как один хуй из цеха по разделке рыб ебал здорового карпа в рот. А карп от ахуения сильно дёрнулся и влепил дауну хвостом по коккам. А я этому типу ничего не стал россказывать. А нахуя? Я лучче вам.

© Седьмой лесничий

Ромалы

Вопщим курсе где-та на третьем миня и маих таварисчей эдика, мишу унд вадима абязали участвовать в студенчиской осени. К этому маменту времени мы уже ниделю плотно так марафонили и последний стакан драпа как рас падашол к лагическаму завершению. В тот памятный вечир, апдалбавшись пуще обычнаго, мы устроили пездец истерику и ниибаца вижжалово у вадьки на дому. В гастях у кащенко нах. Помню бегали чёта, валялись, арали помню многа, играли ф какую-та сукаблянах перидачу типа диалоги у жывотных, интервью друк у друга брали, чё-та какие-та опросы проводили в защиту муравьёв ну и прочая паибистика. Карочи, суровые такие наркаманские будни беспезды. Под канец истесна пришол свинья и мы апять сожрали весь халадильник нахуй.
. Утро карочи. Па квартире в праизвольнам парядке кроми миня разбросано ещё три тёплых трупа сраками кверху. Паскоку накануне вечером мы яросно наёбывали салёные агурцы са сгущонкой а такжы нихуйовый такой шмат кристьянскаво масла с шакалаткой россия (без неё наша радасть была бы неполной беспезды) - пердёж в комнате стоял хоть и фпалне музыкальный, но сцука лютый што пездетс. День гаварящей жопы нах. Общую ванючесть палажения усугубляло исчо и то, што бздение не прикращалось ваще ни на минуту и если каждый атдельна взятый пук абазначить, скажем, значком "*", то наш первый утренний диалок выглядел примерна так:
Миша: Падъйом * таварисчи * пора ** двигацца***…
Эдик: Ку*да?**
Вадик: К*акова * хуя?**
Я: ******?
Двигацца надо было срочна на репитицыю в универ.
. Сноска для танкистов - после таких плановых забегоф абычна настаёт састаяние невротыбическава тупняка, организм восстанавливает просранные каллории и пастаянна хочицца жрать, пирдеть и спать, и фсё это, панятно, сопровождаецца нихуёвым таким торможением нервных працессоф - ебало вопросом, глаза усталые полуприкрытые, нихуя нипанятно чё к чему и ниначом сканцентрировацца ну просто нету никакой вазможности билять. Карочи, тупить мы начали сразу, жостко и памногу - протупили полчаса на кухне, так нихуя не поев протупили ещо минут дцать в каридоре, патом тупили у вадьки в тамбуре, приехал лифт и мы начали бля тупить кто в нево первый зайдёт - пака тупили, лифт раз дваццать беспезды от нас съёбывался в разных направлениях - минут чериз питнаццать мы фсё-таки аказались на первом ытаже. Двери лифта аткрылись и перид нами нарисовался перикрывая дорогу лохматый такой дет со страшным пуделем. Как преодолеть это припяцтвие мы нихуя не знали и паэтаму фсе дружно начали тупить хором, фключая пуделя. Посли таво как двери лифта раза два успели закрыцца, деда фсё это заибало и он развеял тупое молчание фразой типа "выхадить-та будити, сынки?" - ето нас нескалька разбударажило и мы чота так резво вывалились наружу. Уежжающий вверх лифт исчо долго отзывался в моей голове доносящимся из шахты эхом: "шо ж так напярдели-то, сынки?…".
. В универе репитицыя шла во фсю - разноцветные радосные люди, жолтые дикарацыи, обвинченный худрук и прочая жызниутверждающая паибень. Мы со своими грусными ничосаными ёблами и медленными движениями были лишними нахуй на этом празнике жызни. Неспиша сели на последний ряд и залипли окончательно. Я чё-та уже блять и не помнил какова хуя мы ваще сюда припиздили. Мою память асвежыл ебучий худрук, далбайоп и наркоман - начал арать типа ааа блять гандоны, апаздали блять, полчиса до выступления, хуё-маё, а ну-ка быро за кастюмами и прочее. Слова, грит, помните? Мы пока вдуплились чё он ат нас ваще хочит, минут семь прашло беспезды - очнувшись, мы ответили дружным сопением нах. Сообразив че к чиму, худручок принялся нас лечить на придмет кому што пиздеть.
. Вся карочи там хуйня была про цыган. В априделённам месте хто-та там из актёров на сцене должен был сказать по тексту кодовое слово цыгане! блять - и в етот мамент из-за кулис па сцынарию паивляецца дружный табор с балаганными песнями, плясками и мидведем на цепи, табор весело проходит от одной боковой кулисы к другой и съёбываецца нахуй са сцены. Вот сопствинна и весь епизод. Миша и эдик па сцынарию аказались висёлыми цыганами, а паскоку вадик па жызни альбинос и если и пахож на цыгана, то на какова-нить финскаво или там швецкаво, - ему было решено стать висёлым мидведем. Мише аткравенна павизло - весь ево текст заключался в веселой реплике "э-э, ромалы!", а эдик ваще должен был весело нах молчать и вести за собой на цепи вадика в образе весёлаво мидведя. Вопщим как услышите пра цыган, пиздруйте на сцену - падытожил худрук... Паскоку мой актёрский талант оказался нахуй никаму ненужным, я упал в зале вмести с публикой.
. А типерь, фраера, цырковые номера. Прицтавление началось - што праисходило на сцене я улавливал ваще с трудом паскоку тупняк ниибаца прогрессировал и я пастаянно залипал в перерывах между ахтёрскими репликами. Што творилось в етот момент с пацанами за кулисами можна тока дагадывацца. Вот наканец кто-та на сцене кричит цыгане! блять - и из-за правой кулисы с шумом паявляицца висёлый табор. Фпереди шли какие-та разукрашенные бляди ф париках с цыганскими платками, они страшно улыбались, топали ногами и дрыгали накладными сиськами на манер фильмов пра михалкова, выкрикивая фсякую блять банальщину типа э!давай курчавенький! или там позолоти ручку, яхонтовый! и прочее… По мере появления фсей етой процессии из-за кулисы веселый табор груснел проста сука на глазах - сразу за бабами шол миша в красной косоворотке - пытаясь изобразить приподнятое настраение он как-та натянуто и нихуя не весело улыбался, патом он вдрук вдуплился што типа нада чо-та делать, плясать там или хуйвознаит… - карочи дойдя уже до середины сцены миша вдрук бодро задрал свои грабли вверх - паходу тожы хател показать какое-нить ахуенно цыганское па из фильмоф пра михалкова, но тут он видима понял што эта хуета сафсем из какова-то другова фильма, про вайну там или ещо пра чё-нить, осёкся на середине движенья да так и остался в позе пленнаво оккупанта.. хенде-хох блять… Улыпка на мгновение пропала с ево летса, но тут миша фспомнил про сваю реплику и, потупив ещо пару сек, без ынтузиазма пизданул: ..ээ… ромалы… Позади фсей хуйни без выебов, со стеклянным летсом плёлся убитый горем эдик с вадиком-мидведем на повадке. При виде этаво висёлаво жывотнаго у многих я думаю навернулись блять слёзы на глазах: вадик невпопад хлопал в ладоши, криво крутился вакруг сваей оси, в папытках сплясать фприсядку пару раз наебнулся и чуть не уронил со жбана медвижачью маску.
. Ну вроди бы фсё - прошли чериз сцену и скрылись нахуй за кулисой. Фсе учасники этава короткава действа, панятно, разбежались хто куда… кроме, естессно, двух цыган и мидведя. Эти далбайобы па неясным науке причинам залипли и окуклились нах пряма за кулисой.
. Вапще-та, ф пьесе пра цыган сопствинно слово "цыгане", как вы панимаити, должно упатрибляцца как минимум сцука сто питьдисят восимь тыщ раз. Так и случилось - чериз пару минут уже другой ахтёр уже в другом там каком-та блять кантексте пизданул на сцене чо-та там про цыган - услышаф такую хуйню наша троица, па славам очевиццев, неожыданно ожыла, срочна приняла товарный вид и хором нах дёрнула на сцену. Канкретна поредевшый табор в составе двух самнительных цыган и аднаво нипанятнаво суканах мидведя неажыданно появился типерь уже из-за левой кулисы. Ахтёры на сцене, панятно, прихуели от такова поворота нах но виду не подали. Тем временем миша, натянута улыбаясь, ни нашол ничево лучче чем апять задрать ручонки и пробубнить ..ээ… ромалы… Убитый эдик снова потащил черис всю сцену вадика-мидведя. Вадик танцывал как умел (хлопал в ладоши и вертелся).
. Ето было не по сцынарию нихуя. Я чотко видел как худрука накрыл нахуй невроз и он падла пулей метнулся из зала за кулисы штобы надавать пиздюлей маим дарагим таварисчам. Но хуй там - за кулисами уже блять давным давно толпились кучи ахтёров с других факультетов и прочая пьяная шалупонь, паэтаму пака он пробирался сквось всю хуйню, со сцены исчо рас успело празвучать кодовое слово "цыгане" - и наша цыганская пиздабратия апять вышла к публике нах. Ахтёрам нихуя не аставалась делать как терпеть всю эту паибень, сделать паузу и падаждать пака миша изображая развисёлаво цыгана пизданёт э-ромалы, а эдик протащит на цепи черис всю сцену танцуюсчего вадика. Худрук жопа в мыле выбежал из-за кулисы в зал и пригинаясь штобы не мешать зрителям пахуярил на читвёртой к пративоположному канцу сцены в папытках атлавить безумный табор. Но хуй он успел истесна - по тексту встретилось ещо адно слово "цыгане" и висёлая бригада как паслушные сабачки павлова снова выскочила на парапет. Ну и дальше как водицца: хенде-хох, э-ромалы…, грусный эдик, вадик пляшет и хлопает в ладоши.
. Карочи эта туда-цюда павтарялась исчо раза наверна четыре штоб не спизднуть. Причом у пацанов пад канетс были уже канкретна недавольные йобла типа чо ж за хуйня-то блять, скока ж можна блять, работаем панимаешь и работаем как пчолки блять… а ва время финальнава диалога с вадиковской стороны по запару была предпринята попытка выскочить к зрителям на слове "мидведь" пачиму-та, но чуткий эдик ево во время астанавил сказав мол ты чо иблан? спихтакль испортить хочишь?
аффтар: Пункт

Эпизоды с писюном

Совсем недавно судьба в очередной раз свела меня с одним старым знакомым, Стасом, которого я не видел лет семь. В этой связи я и решил описать несколько епизодов из жизни этого беспезды знакового в моей жызни персонажа.
СВИТЕР
Когда мы с мишей учились в шестом классе, к нам привели Стаса. Человеком он был нихуя неадекватным, но вроде как не по своей вине. Страдал он от какого-то там отклонения типа нарколепсии (когда люди засыпают неожиданно), тока он не засыпал, а залипал. Наглухо причём. То исть сначала он во што-то фтыкал, а потом ни стого, ни с сего стопарился и пускал слюну. Приходил в себя только после того, как весь класс с криками "зырьте, ребза, у ебаната апять боторейки сели!" начинал отвешивать ему подзатыльники под затылок и подсрачники под сраку. За глаза ево называли дурачком, но говорить такое в лицо было как-то оскорбительно, поэтому обозвали стасика нейтрально - писюном.

Скоро в школе появилась и писюнова мама, которая почему-то слёту записала нас с мишей в писюновские друзья и много чё нам про нево поведала. Оказалось был целый список вещей - типа "цыклично движущихся блять объектов" и "изображений с яркой цветовой гаммой", - которые писюну нежелательно было наблюдать вапще, а то была опасность впасть в канкретна долговременный ступор или хуйвознаит чего ещё. Остаток того учебного дня миша провёл в тщетных потугах ввести писюна в кому - он ходил вокруг него кругами, изображая циклично двигающийся объект, а через равные промежутки времени вертел у того перед ебалом цветными карандашами, изображая яркую цветовую гамму. Периодически пристально смотрел в глаза. Хуй там. Писюн не поддавался.

После уроков мы втроём уже стояли в раздевалке. Раздосадованный такими несрастухами миша сурово, как блять берия, натягивал на себя свой любимый чудо-свитер, апогей суканах пост-модернизма, привезённый из каково-то Чуркистана. Это сейчас, с высоты, тыксызыть, своего опыта, я понимаю, што на етом предмете одежды силами таджикских ткачей, по совместительству наркоманов и дальтоников, художественными срецтвами был изображён героиновый приход, но в ту пору мы были свято уверены, што это пять зелёных всадников ловют чёрную рыбу в красном поле под палящим фиолетовым солнцем. Всякий раз, когда миша надевал ету паранойу, превращаясь в сплошное красно-фиолетовое пятно, у меня возникало навящивое желание обхватив голову руками бечь нахуй проч с криками типа "Нет! Нет! Только не мой мозг, ёбаные пришельцы!". Стоило мише выйти в етом свитере на улицу, как прохожие начинали шарахаццо в стороны, забывая о чём тока што думали, маленькие дети принимались плакать, а молодые барышни - обильно менструировать. У меня лично, как и у некоторых наших знакомых, свитер вызывал приступы тошноты и головокружения, поетому я старался смотреть по возможности в пол. То исть, как вы панимаити, на блёкло-сером раздевалочном фоне мишин свитер нихуёво выделялся. Да хули там, скажу больше - не существует в природе вапще такого фона, на котором этот ебучий аксессуар не выделялся бы нах. Хотя если вы блять нароете где-нить летающую тарелку с агромной надписью ЗЕМЛЯНЕ!МЫ ПРИШЛИ С МИРОМ! - то можете смело, одев мишин свитер, встать рядом - такие весчи идеально суканах дополняют друк друга.

Красное пятно блякнуло што-то вроде "щасливо, пацаны" и уплыло в сторону выхода. Оторвав глаза от пола, я увидел писюна. У писюна было такое ебало, как будто он всю сука ночь ловил чорную рыбу с зелёными всадниками и теперь стоял передо мной типа заёбанный - с подкашивающимися ногами, отклянченой губой и тупым взглядом. В тот раз он залип основательно, я ево минут 15 откачивал. Мише сказал сжечь свитер нахуй.

ДУСЯ
Была у писюна кошка, звали Дусей. Дуся была нещадно пезданутое жывотное - въёбывалась с разбегу в стены, промахивалась нахуй мимо миски с молоком харей в пол, корчила непанятные ебала. Дусей, хстати, она была чиста формально, паскольку отзывалась и на Дусю, и на Васю с Петей, и на "пошла на хуй". В общем Дуся была не жилец палюбому - каску у неё снесло при рождении, и по законам природы она должна была скопытицца фпезду ещё в раннем децтве, когда вместо титьки тыкалась еблищем маме в сраку - но тут блять в планы естественнаго отбора вмешался известный гринписовец писюн. Дефективную Дусю он нарыл на какой-та памойке и припёр, естесна, в дом - ето паходу был ваще последний раз, когда писюн полноценно держал лохматую бестию в руках, патаму как, когда Дуся подросла и превратилась в трёхцветную лопоухо-косоглазую паибень, она начала двигацца и хуй ты её поймаешь блять. Двигалась Дуся оченно резво - создавалось впечатление што даже срала на ходу, а если задерживалась в адном месте больше десьти сикунд, значит либо спала, либо отъехала нахуй. Ну или задумалась - периодически с ней случались кратковременные приступы спокойствия: она ни с таво, ни с сево замирала, таращила косые банки в неизвесном направлении и напряжённо ожидала в какое полушарие ёбнет моча на етот раз - ну и в зависимости от результата через полторы секунды начинала отчаянно щемицца либо влево, либо вправо, затем обычно въёбывалась жбаном в стену, отскочив сломя голову хуярила в противоположную сторону, въёбывалась в дверь и ахуев от такого обилия препяцтвий начинала щемицца вверх па шторам. Там, где-нить сука под паталком вдруг опять замирала с таким ебалом типа "во, бля… где ето я?..", снова задумывалась, неожиданно пукала, с перепугу въёбывалась тыквой в багету, падала сракой на подоконник и по новой начинала гонзать по жилплощади - шерсть дыбом, глаза на выкате блять. Мне думаецца, што именно так выглядел бы кошачий вариант гибрида Алины Кабаевой и Жанны сука Агузаровой. Наблюдая такую поеботу, миша неоднократно говорил писюну, типа "писюн, она у тебя походу слепая ваще…" "Да не, не… - успокаивал себя писюн - проста ёбнутая."

Поначалу дусина движуха вызывала у меня дезориентацию и приступы марской болезни, а миша её ваще боялся и не любил совсем. Потомушто один раз, нихуя неразглядев Дусю на фоне писюновского ковра (связанного наверно тем же дальтоником, который мише свитер красный захуярил), миша наступил на ейный ебальник, а поскольку Дуся пачимуто мяукать не умела нихера, издавая заместо етого какие-то кряхтяще-пердящие гортанные звуки на манер тувинских духовых инструментов, она со всей своей кошачей пезданутости начала сцука страшным тувинским голосом орать - я, чесно признаюсь, малёха припустил жыдким в трусники, а вот 12-ти летний миша впервые в своей жызни схватился за серце, а когда отошёл, начал Дусю ненавидить лютой ненавистью.

И вот однажды, когда писюн в очередной раз ушёл посрать и залип в толчке на полчаса, разглядывая в унитазе чудные какашные узоры, мы с мишей остались тупить в писюновской комнате в два рыла. Тут я обратил внимание, што Дуся заговорщицки выглядывает из-за кресла и щуря один глаз палит в мишину сторону. Я мише ето дело показал и только хотел уже чё-то по этому поводу пиздануть, как вдруг миша, внук ворошиловского стрелка, нихуя не растерявшись, мощным вдохом собрал все плескавшиеся в голове сопли (грамм думаю 200, не меньше - зима была) и смачно с присвистом форчманул Дусе прям в летсо. Я даже растерялся как-то. Дуся пролетела всего-то метра полтора, зато с такими выебами, што Алине Кабаевой и не снилось нах.

Через пару дней Дуся начала по-маленьку облазить. Писюн говорил што ето на нервной почве, но мы-то с мишей знали, што после такого заряда гайморита в голову ваще не жывут - так што ей ещё повезло, можно сказать.

А писюновская мама походу стреманулась, што кошке настает постепенный пездец и купила писюну на замену большова такого хуйпойми африканского попугая по кличке Розелло нах. Продавец её пролечил што Розелло пездец какой умный и говорящий, схватывает типа всё на лету, хуй заткнёшь. Но Розелло почему-то оказался на редкость тупым ебланом. В течение недели мы с мишей учили его говорить одно единственное слово "писюн". День изо дня мы ебли ему мозг часа наверна по два, штоб не спизднуть, "… писюн, писюн, писюн,… говори сука ебаная - писюн, писюн… вот веть педораз… писюн, писюн" - ну и в таком духе; под конец даже нещасная облезлая Дуся, не выдержав такова напора, корча ебало и заикаясь начала гудеть што-то подозрительно напоминающее слово "писюн", лишь бы мы заткнулись нахуй. А Розелле хоть бы хуй - сидел в углу клетки, таращил полные непонимания глаза и обильно серил.

Миша уже хотел писюна разачаравать, типа "писюн, он у тебя походу глухой ваще.", но как выяснилось, Розелло был нихуя не глухой, а даже савсем наоборот. Всё это время хитрый пернатый слушал… набирался, тыксызыть, сеансу. Через пару недель етот пидар выдал всё - и "писюн", и "сука ебаная", и "педораз" с "мудаком", и ещё целый ряд окологинекологических терминов, смысл которых я узнал только несколько лет спустя. Писюн с мамой были в шоке канешна. И веть, што характерно, не наебал продавец - действительно хуй заткнёшь. В качестве бесплатного дополнения к выученным словам Розелло научился кряхтеть, пердеть, лихо подражать звуку проезжающего трамвая и звонко посвистывать. Причём делал он ето, походу, круглосуточно, потому как писюн приходил в школу с таким помятым видом, как будто всю ночь катался на трамвае в шумной компании милицейских свистков. К тому же, по ево словам, Дуся сильно нервничала.

А Дуся на самом деле сходила нахуй с ума. То исть она и так была припизднута нехуёво, но с появлением Розеллы её стали покидать последние остатки разума. Если раньше Дуся слушала тока то, што пиздят голоса в ейной голове, то теперь к этой неебической толпе добавился и левитан с крыльями, который походу наглухо забивал Дусе все сигналы с Марса. Ну и в один прекрасный день мы с мишей стали свидетелями таво, как Дуся, чуйствуя видимо близкую кончину от помутнения рассудка, решила напоследок во што бы то ни стало вточить говорящего окорока. Сам Розелло к тому моменту времени уже надрочился открывать клетку изнутри и по-хозяйски вылазить на крышу подышать воздухом, причём проделывал всё это не прекращая пездеть ни на секунду ваще. С крыши своей клетки Розелло как козырной страус выглядывал в окно, обсуждал сам с собой последние новости и попутно подслушивал всякие гадости штоб вечером опять ошарашить писюновскую маму очередным хитровыебанным матюком. Улучив один из таких моментов, потерявшая всякую надежду, окончательно охуевшая Дуся, изо всех сил стараясь не палицца, полезла ёпт за добычей на клетку. Выкатив фары от волнения и еле сдерживая метеоризьм, Дуся приблизилась к Розеллу вплотную и застыла. Всё, - подумали мы с мишей, - пезда рулю… Но в етот момент Розелло медленно повернулся, и, увидев перед ебалом такую хуйню (Дуся бешено вращала глазами и мелко тряслась), оценил апстанофку, неспешно так прицелился и как заправский скотобой уебал Дусе клювом прям промеж ухоф. Тюк, блять… Досмотрев как Дуся ссыпалась на половичок, Розелло звонко присвистнул и продолжил пездеть.

Все остались жывы вопщим. Не знаю, што за нервные центры в кошачьей голове поразил удар африканскаво Розеллы, но облазить после етого инцидента Дуся перестала. Зато начала жрать своё гавно, наводя ужас на домочаццев.
© Пункт