December 24th, 2008

Нота «Ми»

- Ну и как тебе?
Она не плюхнулась на песок с разбегу, как обычно делала, и я приоткрыл один глаз.
- Ну скажи, как тебе?
Она сидела рядом, подобрав ноги под себя, смотрела горделиво и, видимо, ожидала комплимента. Но у меня так постоянно бывает - сначала я ляпнул, а уж потом, услышав свой голос как будто со стороны, спохватился, поняв, что вот этого говорить точно не следовало:
- Да скучно. Свинячий какой-то отдых - лежи на солнце, жри, пей...
- Та-а-ак... - Глаза вроде карие, а таким льдом взгляд подёрнулся, что Снегурочка позавидовала бы. - Знаешь что, Иванов...

Видимо, нашла коса на камень. Если дело дошло до официального «Иванов» - пиши пропало.
- Ну всё, Кать-Кать-Кать... - спохватился я. Сел на песке, отряхнул ладони, прежде чем попытаться обнять её за плечи. Она вывернулась, точно кошка.
- Не прикасайся ко мне!
- Ну ладно тебе, Катюша...
- Не смей называть меня Катюшей! - Она встопорщилась, по всему видать, надолго и всёрьёз. - Знаешь ведь, что не люблю, и всё равно назло мне называешь. Ведь назло, да?
- Да нет, же, Катя...
- Вот только не надо меня уговаривать! - Она вскочила, схватила полотенце и теперь стояла надо мной, коленопреклонённым, рассерженной богиней. Соседи по пляжу стихли, наблюдая за бесплатным аттракционом. Было бы за чем наблюдать. И, главное, кому.

Песчаная полоса возле Качи была, наверное, не самым людным местом. Но и не пустынным. Рядом расположилась парочка - толстяк с роскошным пивным пузом, у которого так смешно топорщились пальцы из шлёпанцев, и худая барышня неопределённого возраста.
- Иванов, у тебя ни стыда, ни совести. Ты прекрасно знаешь, что я пашу на работе по пятьдесят часов в неделю, устаю как собака, в кои-то веки выбралась на море, а ты мне про свинячий отдых! Я потратила полдня, покрасила волосы, чтобы понравиться какой-то деревенщине, и что я слышу?!..

Только теперь я заметил, что она действительно покрасила волосы. Честно скажу - я усердно напрягал извилины, чтобы понять важность окружавших её проблем, и это должно было отражаться у меня на лице. Надеюсь, у меня был достаточно виноватый вид.
- Два года без отпуска, мама затеяла строить чёртов домик в деревне, на который уходят все мои сбережения...
Я покаянно склонил голову.
- Идиот начальник, которые почему-то думает, что мне интересно всё то, что он говорит...

Толстяк даже приподнялся с ложа. Помнится, пару дней назад он, держа в руках здоровенную бутыль пива (я и не знал, что такие бывают), капризно выговаривал своей спутнице: «Оно нам надо? До гостиницы трое суток на оленях, до ларька и того дольше...»
Спутница поворачивалась к солнцу тощим бюстом, и толстяк опять принимался брюзжать: «Пляж хреновый, весь завален чёрт-те чем (в этом месте он цеплял шлёпанцем песок и отбрасывал его подальше, чтобы было понятно, что пляж плохой), вечерком отдохнуть негде...»
Сейчас он даже оторвал от лежанки бледный живот - видимо, в знак солидарности с Катей, но сфальшивил - потянулся куда-то, скорее всего, за пивом.
- Если бы ты, Иванов, хоть капельку понимал мои проблемы...
Видят боги, я честно пытался понять её проблемы. И у меня почти получилось, но этот звук... В принципе, поднятый Катей шторм мог бы при моём терпении сойти сначала к простой непогоде, а потом и к полному штилю. Если бы не этот звук. Я давно его не слышал, видимо, просто не смог сдержаться. Против воли уголки рта поползли к ушам, и, кажется, физиономия приобрела вполне свойственное ей идиотское выражение.
- Ах, он ещё смеётся! - вконец рассерженная Катерина подхватила с песка сумочку. - Нет, вы поглядите, он ещё смеётся!

Я прекрасно понимал, что виноват перед ней, но ничего не мог с собой поделать - улыбка поселилась на моём лице самостоятельно. Я слышал Катин голос словно пунктиром, в разрывах между роскошным «туб-туб-туб» - нет в языке ни букв, ни слов для обозначения удивительного звучания воздуха, разрываемого вертолётными лопастями. Чуть погодя «Ми»-восьмой, «Мишка»-работяга вышел в стороне от пляжа, и я какое-то время смотрел мимо Катиной щеки на порядком облупившийся борт; даже звезда на крупе, казалось, выцвела настолько, что почти слилась с тёмно-зелёным фоном.
- Знаешь что, Иванов, таких бесчувственных, как ты, ещё поискать...
Как ни стыдно сознаваться, я почти её не слышал - и, наверное, к лучшему. Она выдержала красивую паузу.
- Другой бы на твоём месте... Нет, вы поглядите на него! Вот скажи мне, чему ты так радуешься? Тебе что, нравится, когда я злюсь? Ты меня слушаешь или нет?
А я, как ни стыдно признаться, улыбался. Ничего не мог с собой поделать, провожая взглядом уходящую куда-то вдоль берега машину-спасительницу...

.И я действительно почти ничего не слышал, кроме этого звука. Звук нёс в себе какое-то облегчение, даже смутную надежду, и я с трудом пытался сообразить, что бы эта надежда могла значить. Сначала жахнуло дважды, второй раз - совсем близко, потом ещё несколько раз, и только после ближнего разрыва я расслышал звук лопастей, рубящих разреженный горный воздух. Через пару минут кто-то сбил крышку с подвала, и ко мне на согнутые колени рухнул сноп дневного света. Я чуть не умер от счастья, услышав сквозь звуки отчаянной перестрелки русскую речь.
- Нашё-ё-ёл!...
- Живой?
- А кто его знает. Лежит, не шевелится...
Я изо всех сил пытался сказать «живой», но выходило только бессвязное мычание.
- Живой, живой. Давай его сюда...

Помню чьи-то жёсткие руки в беспалых перчатках, так знакомо пахнущих кисловатой пороховой гарью; помню чьи-то ноги - в неуставных кроссовках, и помню ещё, что я зажмурился от резкого света. Сознания, как ни странно, не потерял. Меня тащили за подмышки, и перебитая левая нога, чертя по земле голой стопой, отзывалась колючей болью.
- Уходим, тащ прапорщик?
- Я вот тебе дам «уходим»... Не уйдёшь, пока не положишь вон тех, за дувалом. Видишь?
- Не вижу, но положу... Мину-у-уточку...

Меня уронили боком на острый камень, но я и не думал протестовать. Звук, исходивший от вращающихся лопастей, в тот момент заменил мне всё. Самого борта я не видел, я вообще ни хрена не видел, только слушал, как итальянскую оперу не слушают.
Слушал короткие обрывки команд. Жадно слушал выстрелы. Удавалось даже разобрать звон пустых гильз по камню и тяжелый топот перебегавших бойцов. И поверх всего этого стоял пульсирующий шум - «туб-туб-туб» от лопастей. Звук не стихал, борт стоял на ровном газу - для тех, кто собирается убраться отсюда живым, это значит очень многое.
Шарахнуло раз, другой. Во второй раз, видимо, попали куда нужно: стрельба враз стихла, затопали совсем рядом, меня поволокли дальше. Ноги снова цеплялись за камни - мне казалось, что левая всё-таки больше.

К боли я не то чтобы привык. Потом, в "Бурденко", доктор мне объяснил: наступает порог, за которым мозг просто вынужден блокировать входящие сигналы от измученного тела. Наверное, именно этому самому порогу я и обязан ещё сохранившимся рассудком.
- Тащ прапорщик, он чего-то посмотреть хочет.
- Ну так помоги, пусть посмотрит. Он и не того ещё навидался...
Крепкие, жёсткие руки помогли мне подобраться к иллюминатору и увидеть наконец, как уходят вниз опостылевшие горы. Меня хватило на полминуты, не больше. Потом я обессиленно уронил голову, и всё те же руки бережно уложили меня на вибрирующий рифлёный пол.
- Лежи, старлей, лежи, теперь всё нормально будет...
Сквозь пелену между веками я видел уставших бойцов. Кто-то просто откинулся, как я, и дремал прямо в полном снаряжении. Кто-то, зажав коленями автомат, перебивал магазины из открытого цинка. Я смутно помню их лица, я вообще всё помню смутно. То ли мне грезилось, то ли было на самом деле - вода лилась на грудь, я мычал сквозь стиснутые зубы, и кто-то терпеливо придерживал мою голову:
- Ты попей, попей... Сержант, ещё воды дай...

Вот чего я не забуду точно, так это звука, с которым «вертушка» шла вверх по ущелью. Пульсирующий, тугой звук толкаемого лопастями воздуха отражался от близко стоящих скал, возвращался в открытый люк, отдавался в груди. Он пробивался сквозь гул работающих двигателей, он казался самой дивной музыкой, которая только существует на свете.
Лёжа на заботливо подстеленной кем-то плащ-накидке, я чувствовал, что губы мои, разрывая свежезажившие струпья, против воли расплываются в бессмысленную, резиновую улыбку...

...А когда звук над пляжем стих совсем, я повернулся к Кате, всё так же глуповато улыбаясь, и перебил её:
- Так ты что, волосы покрасила?
© Mic

Вариатор

Вселенная сотворена - и ее творец видел всю
бесконечную цепь событий, которые еще не случились.
Можно просто жить, - алкарис вновь
вспрыгнул на свой ящик. - Постичь замысел
Бога невозможно, а значит и
будущее нам неизвестно.

С.В. Лукьяненко



За окном клубами кем-то выплюнутой жевательной резинки пузырились серо-розовые тучи. Наплывая на стоящие через шоссе высотки, они враз теряли помпезную насыщенность цвета и превращались в убогие лоскуты белёсого марева, притупляющего холодный блеск панорамных окон. Я представил, как то, что секунды назад казалось комками жвачки или измазанной акварелью ваты – кому как больше нравится, при соприкосновении с плотью города превращается в банальнейшие капли конденсата на стёклах и стальных рамах, скатывается по глянцевым облицовочным плитам.

Не отрывая взгляда от заоконного пейзажа, я потянулся за лежащим в углу подоконника биноклем – непонятное, нелогичное желание увидеть нереализовавшийся дождь, стекающий по дорогим, лишь вполовину заселённым «элиткам». Что это? Подступающий кризис среднего возраста с признаками маразма? Метеорологический вуайеризм? Я с трудом вспомнил затейливое словцо и усмехнулся. Депрессия? Честно скажу – я предпочёл бы первое, но куда более вероятен последний вариант. Ну а почему бы и не задепрессовать?

На дворе – кризис, газетные заголовки вопят на все лады о дефолте, сокращениях производства, катастрофическом росте доллара. Вот-вот, чует моё сердце, уйдёт с премьерского поста очкастый ботан, ещё пару месяцев назад символизировавший собой молодость и энергичность российской власти и экономики. И ведь, что самое противное, не в никуда уйдёт, а на какой-нибудь тёплый и сытный, но менее публичный пост – эти шакалы ещё никого на потребу толпе не кинули. Ни рыжего «прихватизатора», ни сального потомка автора «тимуриады». Знают… знают, что им это зачтётся, когда придёт их очередь вылетать из обоймы. Отстрелянные гильзы из псевдоличностей не смахнут ногой в сточную канаву – поднимут и приберут в коробочку – сухую, тёплую…

Я машинально забарабанил пальцами по крашенному подоконнику и чертыхнулся негромко. На часах – десять утра, а я не на работе… дома, один… Как в детстве, когда в школе наступала учёба во вторую смену. Разница лишь в том, что мне некуда идти к половине второго… и лет далеко не пятнадцать, а все тридцать три. Да и мама не позвонит с работы, проверить, что я не только поел, но и вымыл за собой посуду.

Последний раз окинув взглядом пропитанный сентябрьским влажным воздухом пейзаж, я прошёл на кухню. Закурил. Огладил пальцем гладкий фаянсовый бочок пепельницы. Чертовская несправедливость… Я потянул за уголок завалившуюся за салфетницу зелёную коленкоровую книжицу, перелистал страницы. Вот она: свежая ещё, с яркой фиолетовой печатью – моя трудовая книжка с записью «уволен по сокращению штата». Нет, я всё сделал, как положено: чтобы не терять непрерывный стаж (а больше, чтобы отвязаться от сочувствующих, с чего-то вдруг дико разволновавшихся за непрерывность моего стажа), я встал на учёт в Службу занятости населения. Теперь буду раз в месяц в числе сотен таких же жертв кризиса вставать в очередь за пособием.

Я начал покупать газеты с бесплатными объявлениями и звонить любому, кому требовались грузчики, дворники, а то и охранники. За неделю – нулевой результат. Смешно и странно, что отказывали мне, как правило, практически сразу, как слышали о предыдущем месте работы. Врать что-нибудь? Ну а как потом-то скроешь – вот же она, лоснящаяся синевой запись об увольнении из НИИ ВКХ. И должность тоже ничего себе, туповато-безликая - Младший научный сотрудник отдела инноваций ВКХ, мэнээс на все руки, как у нас говорят…
Слово «инновации» появилось в лексиконе нашего начальства с подачи всё того же, щеголяющего англоязычным сленгом премьерствующего ботана, пытающегося компенсировать свою внешнюю хлипкость (нет, даже я сказал бы «хлюпкость» - так оно смачнее, посущественней) хвастовством о чёрном поясе по айкидо. Тоже мне, Акиро Курасава нашёлся... Меняй разрез глаз, бери Хакамаду в охапку, да и валите в Японию — вам там всё равно ничего растащить не дадут.

Я затушил сигарету, плюнул на упрямо тлеющий фильтр и двинулся в ванную. Стоя под тугими струями, бьющими по коже то слишком горячей водой, то слишком холодной, я невольно улыбнулся: я всё равно буду в порядке. Всем чертям назло, как говаривал батя. Растираясь жёсткой, связанной из полиэтилена рукавицей и не без удовольствия ощущая напряжение в наросших за полгода занятий в «качалке» мышцах, я вспомнил последний разговор с родителями – обычный разговор «на бегу», о пустяках. А через три дня их не стало. Взорвавшийся в дачном домике газ не оставил им шансов на «понянчиться с внуками», а мне – ещё сколько-нибудь лет побыть «нашим дитём». Тогда я просто не понимал, как и для чего мне сейчас жить. Любые слова о будущем и перспективах вызывали лишь кривую усмешку, призванную не дать себе разреветься – громко и беспомощно, как тогда, на девятый день…

Очищенный от останков бревенчатого домика участок с бетонным фундаментом я продал на удивление быстро – спустя пару недель после вступления в наследство. На вырученные деньги по устоявшейся за последние три года привычке купил доллары. Теперь уже не полтинник с зарплаты — своего рода заначку, а несколько тысяч. Теперь вдруг увеличившиеся до немыслимых при прежнем курсе сумм, эти блёклые бумажки служили мне странным и нелогичным — с точки зрения практика - укором и радости почему-то не приносили. Однако, рефлексировать по этому поводу я не собирался: мне хватает просто осознания, что ни голодная смерть, ни «сиплая нищета» мне в ближайшие год-два не грозят, даже если я долго не найду работу или буду получать ещё меньшие, чем в НИИ, гроши.

Обмотав вокруг бёдер махровое полотенце, я ещё какое-то время бесцельно побродил по недавно подвергнутой «косметическому» ремонту «двушке», разглядывая проступившие на тиснёных обоях мелкие пузырики, после чего сосредоточенно замер над очередной газетой с объявлениями. Несколько из них я отчеркнул и, притащив в комнату пепельницу и громоздкий телефонный аппарат, начал обзванивать своих потенциальных работодателей.

- Да, физически развит. Нет, не боюсь. Да вроде бы ничего... - разговор с телефонной барышней явно клеился, да и вакансия, похоже, ещё не занята. Я записал на полях газеты продиктованный девушкой адрес и положил трубку. Не скажу, что всю жизнь мечтал работать в транспортной сфере, но... не так уж я и закостенел, чтобы не уметь учиться... Я представил себя в роли направляющего и сопровождающего грузы этакого охранника-экспедитора и ухмыльнулся: в моих любимых фантастических рассказах это называли «карго-мастер». Ну что ж — буду карго-мастером... если возьмут, конечно. Ерунда полнейшая, но... кто ж мне даст выбирать в наше-то время?..

Оделся я без затей: простая, но — что важно для холостяка — чистая рубашка, слегка потёртые «левайсы». В прихожей задержался у шкафа и, подумав, захватил ветровку. Давно не надевавшиеся на улицу «адики» приятно обжали ногу, сделав походку пружинящей, по-детски бодрой — такими шагами, помню, было самое то выходить из подъезда, когда родители разрешали пойти с пацанами на речку. Подумать только, в те годы для меня эти прогулки были чуть ли не самым экстремальным приключением. А ведь так приятно, порой, вспомнить себя, бегущего по крутому склону оврага, перепрыгивающим через торчащие из осыпающегося глинозёма корни и камни. И слышать крик поначалу опередившего тебя на каких-то десять метров закадычного другана Валерика: «Эй, щегол, я уже здееееееесь!», а, спустя секунды, уже добегая, видеть мелькнувшие над водой загорелые ободранные на коленях Валеркины ноги. И плеск воды. И брызги. И собственное торопливое скидывание одежды. И долгие ныряния с исследованием какой-нибудь коряги. И безумная радость от нахождения на ней кем-то потерянной блесны... А потом... странно, но в выпускном классе я почувствовал, что жизнь стала бледнеть. Не то чтобы обычная скука — нет, просто недостаток цветности и контрастности, как на экране старенького «Рубина», уже отслужившего свой срок родителям. Дышать в полвздоха, говорить в полголоса, жить в полсилы... А большего, собственно, никто и не ждал, не требовал... Да и один ли я таков? Если уж начинать мыслить глобальными категориями, то это — удел всего человечества: жить, соразмеряя каждый свой чих с продиктованными хрен знает кем обстоятельствами...

Чуть ли не бегом добравшись до автобусной остановки, я сверился с табличкой. Да, ехать четырнадцатым, пересадок не будет. А за одну остановку до конечной надо сойти на улице Добролюбова и, попетляв между ангарами, пробраться к указанному барышней кирпичному зданию под литерой «с».

Поглядывая на массивы «хрущёб», сменяющиеся какими-то бараками, а затем и вовсе покосившимися бревенчатыми домишками, крытыми пестрым от времени волновым шифером, я поглядывал на часы — вроде, успеваю. Остановился автобус так же бестолково, как и двигался: у лужи, вольготно заполнившей рытвины и канавки, испещрившие обочину. Примерившись, я перемахнул через самую крупную и замер на глинистом островке. Ещё один расчётливый прыжок, широкий шаг — вот и «твердь земная». И даже джинсы не заляпал, что удивительно. Присмотревшись со взгорка, я наметил наиболее, по моим прикидкам, короткий путь между ангарами, беспорядочно наставленными в, судя по всему, ещё совсем недавнем «чистом поле». И сбежал по насыпи к виднеющейся совсем недалеко тропке.

***
- Кто ты? Знаешь ли ты сам — кто ты? - молчу в ответ, пытаясь сообразить, где я и откуда исходит тихий голос, лишённый каких либо эмоций
- Ты нигде, а я — никто... - голос звучит монотонно и даже как-то скучно, - нет, ты не мёртв. Да, я слышу твои мысли. Нет, это не параллельный мир. Это всего лишь небольшие искривления пространства и времени, сошедшиеся в одной точке. Да, такое бывает... - голос продолжает методично отвечать на мелькающие в моём сознании вопросы.

Я потираю виски и сажусь, оглядываясь по сторонам. Это похоже на «снег» в неработающем телевизоре — нет ни верха, ни низа, ни стен — сплошное рябящее электронной моросью бесконечное «что-то». Через пару секунд в глазах появляется резь, виски сдавливает.

Я закрываю глаза и снова ложусь. А, может, и не ложусь вовсе, а стою — фиг разберёшь тут... Отвечая на вопросы монотонно звучащего в моей голове голоса, я не сразу и вдруг осознаю, что «рассказываю» всю свою жизнь. Каким-то странным образом мыслю одновременно и о её событиях, и о тех чувствах и эмоциях, которые они, события эти, вызывали... Почему-то меня не особенно удивляет воспоминание о ненавистной гороховой каше, сопровождаемое явственным рвотным позывом. Через несколько мысленных фраз я смущённо ощущаю слабую эрекцию — воспоминания о выпускном, белеющем в темноте подсобки теле на удивление сноровисто раздетой мною Ленки. И её шёпот. Сбивчивый, полуразборчивый. В момент первой боли она стиснула меня ногами и выдохнула «Славка, нет!» - запоздалое раскаяние или впитанная с молоком матери дань извечному женскому противодействию? Скучно... безлико... даже это теперь — всего лишь бледное воспоминание, отзывающееся лишь лёгким напряжением члена. Прочие и этого не удостаиваются. И меня это совсем не удивляет...

Говорят, в тридцать три года, в возрасте Христа, мужчина достигает своей истинной силы. Где она? Где она, эта сила? Не в наше время, не в нашей стране! Где, в чём реализовывать себя сильному, неглупому человеку в наше время? Никому ты не нужен ни со своим умом, ни со своей отточенной на студенческих семинарах и практикумах логикой, ни со своим физическим развитием. Ей богу, лучше бы подался в «солдаты удачи» - был вариант, предлагали пару лет назад рвануть в автобусный тур по восточной Европе с «челноками», а оттуда пробираться автостопом до ближайшего городка с рекрутским пунктом Французского иностранного легиона. Так и на эту заведомую авантюру решиться было как-то не с руки... да и родители...

Я досадливо морщусь, чувствуя, как мой невидимый собеседник запускает в меня непонятные покалывающие кожу головы «щупальца». В горле першит, мысли прерываются, путаются... Я чувствую себя распотрошённой лягушкой, растянутой на тонкой проволоке, тщательно исследуемой аккуратным и чрезвычайно педантичным лаборантом.
Ты не любишь своё прошлое и не видишь своего будущего, - голос по-прежнему монотонен и безлик, - ты подспудно жаждешь чего-то, но не понимаешь чего, не понимаешь, как достичь этого в этом мире... Я могу дать тебе всё, о чём ты мечтаешь, всё, в чём нуждается твоя сущность...
За что это такие подарки? - интересуюсь я, пытаясь понять, подумал я это или произнёс вслух, - ты что — господь Бог?
В твоём понимании, вероятно, да, - после некоторой заминки тянет голос, - Я могу сказать тебе, почему ты находишься в состоянии безысходности. Нет, - голос, казалось, усмехается, - не из-за потери работы. И не из-за утраты родителей. И не потому, что у тебя не осталось ни одного близкого человека... Смотри! - я почувствовал, как что-то заставляет мои глаза открыться. Рябь, уползала в стороны, точно театральный занавес...

***
Может, это последствия воспоминаний о гороховой каше? Я блевал в вернувшееся мерцающее телевизионными помехами «ничто», не видя при этом очевидно должной бы быть лужи у собственных ног, чувствуя лишь сжимающие диафрагму болезненные спазмы и отвратительный привкус желчи во рту. Так вот удивлённо и блевал — ничем и в никуда. Голос молчал. Или исчез? Я утёр губы тыльной стороной ладони и снова приоткрыл глаза — всё та же рябь кругом. Лучше уж она, чем то, что я увидел. Лучше уж эта прекрасная, спокойная, тихая чёртова рябь! Я сглотнул горькую слюну и заморгал — ещё пустить скупую мужскую слезу мне только не хватало.

- Кто ты? - мне показалось, что я закричал изо всех сил
- Ты действительно можешь считать меня Богом, Щегол. - мне показалось или в голосе действительно мелькнула насмешка? - Ты не первый, кто оказался в нужное время и в нужном месте. И не последний. И ты не мессия, не избранный — просто случайный. Такой же случайный, как любой из живущих в твоём мире. Или любом другом.
- Что это будет? - я до сих пор пытался, силился понять, ЧТО ждёт меня, как это будет, - Что я должен сделать?
- Ты? Ничего, - голос вновь был монотонно-равнодушным, - ты получишь то, что полностью отвечает твоим представлениям о мире, в котором действительно интересно жить, о котором ты мечтаешь. Ты ведь уже открыт, неужели ты считаешь, что в тебе осталось что-то непознанное для меня?
- Не знаю... А это надолго?
- Если хочешь — навечно... Это — дар, просто дар, без обязательств. Посмотри на себя, - голос вновь обрёл насмешливые интонации, - даже сейчас ты не можешь осознать, что для мыслящего существа, порой, не бывает никаких преград. Вы все, включая тебя, слишком долго живёте в состоянии внутренней несвободы, вы лишены выбора не обстоятельствами, а своими догмами, своим генетически устоявшимся упрямством. Возможно, это свойственное вашей расе заблуждение когда-нибудь станет причиной гибели цивилизации этого мира, но вытаскивать целый мир мы не должны... - голос умолк, и мне послышался сдавленный вздох, - Так что, ты принимаешь дар?
- Да! - я почувствовал, как засосало «под ложечкой», но повторил, - Да.

***
Полутёмный коридор расширялся, причудливой петлёй заворачивая вправо и вверх. Я поправил узкий мундир, тяжело звякнувший орденскими планками... Мундир?! Я встряхнул головой и двинулся дальше, ускоряя шаг, впечатывая тяжёлые магнитные подошвы тупоносых ботинок в стальную плоть пола станции. Тихо прошелестела мембрана дверей, отделяющая коридор от рубки командующего флотом.
- Слава, наконец-то! - Грей, кинулся ко мне, раскинув руки для крепкого объятия, - Ну что, рассказывай! - Он хлопал меня по спине и плечам и заглядывал в глаза.

Я помедлил и, отстранившись, опустился на колено: «Приветствую тебя, Император. Владыка Терры и Эндории, Покровитель Горры и сопредельных планет, отец «Трёх сестёр» Шедара и Защитник всех рас». Грей изумлённо смотрел на меня сверху вниз, а я следил за тем, как его взгляд — вначале изумлённый, затем понимающий — становился жёстким и сухим. Он удовлетворённо поджал губы и обернулся к адмиралу:
- Лемак, мы возвращаемся на Эндорию. Союз с Меклоном и Булрати это - конец войны. Объявите всем. Идите.

Прославленный адмирал Карл Лемак вытянулся и, кажется, впервые в жизни, подобострастно подался вперёд всем телом: «Слушаюсь, мой Император!»

- Слава, что бы я без тебя делал? - Грей подвинул мне бутылку трофейного синего мршанского вина и бокал, - Я одного не понимаю: как тебе это удалось? Когда ты улетал к меклонцам, единственное, на что я надеялся — твоё возвращение живым. Когда ты сообщил, что выходишь на посла булрати, я только сжимал кулаки и надеялся, что алкари не опередят тебя. А ты..., - Грей поднял свой бокал, - Ты постоянно превосходишь все мои ожидания. Знаешь, сейчас, когда война, считай, закончена, я больше всего боюсь, что тебе надоела служба... - Грей пытливо заглянул мне в глаза и, встретив ответный пристальный взгляд, вдруг расслабился и продолжил почти беззаботным тоном, - Не думай, что домик на какой-нибудь из райских планеток типа Таури... кстати, как тебе мысль выделить там земли всем ветеранам этой войны? Так вот, тихая райская жизнь на окраине Империи — не для тебя, Слава, поверь мне, уж я-то знаю! А мне, раз уж Империю признали доминантой, нужна будет не только СИБ, но и контрразведка... Спецгруппа Императора «Огонь». Или нет - «Щит»! Сразу же звание какое-то особое надо придумать, какого нигде и ни у кого больше не будет, а?...
- Я подумаю, мой господин, подумаю и соглашусь, вероятнее всего... - я пригубил вино и второй раз в жизни насладился этим потрясающим вкусом. Второй раз? Я снова встряхнул головой, вспоминая... или придумывая?..

Сомкнувшаяся за вышедшим из каюты Греем зеркальная мембрана отразила сидящего в невысоком полиморфном кресле молодого мужчину с заострившимися от усталости и полуголодной недели чертами лица, одетого в почти безликий — если бы не ряды наградных планок — мундир офицера патрульной службы Эндории.


Евангелие от Лукьяненко. Книга вторая, часть шестая, глава вторая:

«- Позволите гостю сесть? - спросил Шегал.
- Наш дом - твой дом, - любезно ответил Кей.
...
- Я чуть-чуть опоздал к самому интересному. Но рад, что успел к первой беседе.
- Ничего интересного не было. У нас оказались разные весовые категории с Лемаком.
- Ну и хорошо. Если бы вас подстрелили, это крайне расстроило бы Императора.
- Вечная жизнь Императору. Как его здоровье?
- Хуже, чем раньше. Я согласен с твоим мнением, что Грей свинья у вершин власти. Но человек стоящий у вершин обречен быть свиньей. А Грей, по крайней мере, признает это право лишь за собой. Все остальные, кто переступает рамки, караются безжалостно.
Кей удивленно смотрел на Шегала.
- Я приказал отключить все детекторы в камере.
- Не верю.
- У меня есть на это и полномочия, и желание. Я хочу поговорить с тобой о "Линии Грез".
- Кертис уже начал рекламную компанию?
- Да. Но дело не в этом. Откуда ты узнал о вариаторе реальностей?
- От Кертиса-младшего.
- Откуда узнал он?
- От Бога.
Шегал поморщился.
- Ты уверен в своих словах?
- Да, - Кей задумчиво смотрел на Вячеслава. - Ты многое знаешь. Ты даже не удивлен.
- Тут нечему удивляться. Рано или поздно какая-то из рас должна была столкнуться с силой, породившей мир. Я лишь удивлен активности этой силы. По мнению теологов она обязана быть пассивной, наблюдающей.

- Нет правил, которые... - Кей не стал заканчивать фразу.
- Мне очень жаль тебя, - Шегал казался вполне искренним. - Ты помог мне на Лайоне.
- Случайно. Я не знал, кто ты. Можно задать вопрос?
- Говори.
- Сколько тебе лет?
- Много.
- Тогда еще один вопрос. Почему ты мечтал об этом?
Шегал смотрел ему прямо в глаза.
- Я не думаю, что наш мир настолько плох.
- Ты ошибаешься. Мне плевать, в какой Вселенной ты когда-то жил. Мне все равно, каким путем ты реализовал наш мир. Я лишь хочу знать - почему ты создал его таким.

- Я был у верха, Кей. Я всегда сохранял возможность контроля и одновременно - право быть независимым. Большинство людей счастливы, поверь мне.

Шегал поднялся - сиденье хлопнуло о стену.
- Я дал вам свободу. Всем - и тебе тоже. За тобой был выбор, каким путем идти. Не говори, что не мог остаться фермером на Альтосе - и жить как все, спокойно и счастливо.
Дач засмеялся.
- Право быть грязью? Спасибо. Я выбрал право быть кровью, которое ты тоже мне дал.
- Что ж, будь благодарен. Ты прожил жизнь так, как хотел.

Вячеслав Шегал шагнул в стену, и та послушно расступилась. Через мгновение охранники вновь возникли за стеклянным барьером.

- Дач, так он и был создателем?
- Да. Оперативник Императора. Специалист по грязной работе, Кей засмеялся. - Берущий от жизни острые ощущения... и потому наша жизнь стала одним бесконечным приключением. Скучающий Бог и развлекающийся мессия - какая пара!»



Клинч-командор Спецгруппы Императора «Щит» пролистал страницы антикварного фолианта и усмехнулся, глядя монитор бортового компьютера. С некоторых пор его курьерский кораблик мнил себя древним фантастом Терры.
- Ну что Серёж, ловко у тебя это тогда получилось?
- Ты недоволен, Шегал?
Ну почему же… доволен… Пытаюсь лишь понять, откуда тебе эээээ … твоему прототипу стало известно столь многое, - Шегал поднялся с ложемента и, не дожидаясь ответа, вышел из рубки.


Послесловие от автора:
Допускаю, что у того, кто не читал «Линию Грёз» и «Императоров иллюзий» по прочтении этого рассказа останется смутное недовольство и недопонимание. «О чём, зачем, что это?» - спросит меня необременённый воспоминаниями о вышеуказанных произведениях Сергея Лукьяненко читатель. А я покачаю головой и улыбнусь, глядя в глаза недоумённо вопрошающему критику. И скажу: «Просто прочти эти книги. И не один раз, а несколько — так, чтобы за антуражем фантастического экшена увидеть философию не человека — Вселенной...».
DIXI

© ГаццкайаВетьмо

"Пиноккио", новогодняя сказка

Всё-таки Дата-Кредит-Банк (или Датик, как его ласково называли сотрудники между собой) считался далеко не самым плохим местом для работы. Текучки практически не было, все старались держаться за своё место. Да и коллектив в целом подобрался неплохой. Зарплаты платили хорошие, премии подбрасывали регулярно и не жлобились на корпоративы к праздникам. Вот и на Новый Год правление выделило неслабую сумму на то, чтобы сотрудники могли встретить его вместе и «в хорошем месте». Был полностью снят Голден Пэлэс на всю ночь 31-го декабря, и приглашены не самые плохие отечественные попсо-звёзды. Ну и еды с выпивкой было навалом.
Сане нравились такие праздники. Ну почему лишний раз не поесть-побухать на халяву? Хотя надо заметить, что и зарплата у него, как у ведущего бизнес-аналитика, была совсем немаленькая. В качестве бонуса в новогоднюю ночь – хорошая программа, симпатичные девчонки из филиалов банка и казино. В этот вечер, кстати, везло.
Саня заезжал периодически в Голден после работы. Играл по маленькой. Любил покер, но иногда подбегал и к рулетке, чтобы бросить «на фарт» десятку-другую, пока карточный дилер делал шаффл. Обычно, спустив пару сотен «зелёных», он возмещал себе убытки бесплатным виски и бутербродами с чёрной икрой. Случались и небольшие «подъёмы». В целом сальдо, по его подсчётам, было практически нулевым.
В эту же новогоднюю ночь фортуна просто облизала его с ног до головы. В кассе он получил почти три тысячи долларов и был доволен безмерно. Ну не миллионы, конечно, и Абрамович бы тихо похихикал в бороду. Однако Саня твёрдо верил в синицу, которая в руках. Ну и помнил о том, что известная примета обещает удачу на весь последующий год.
На улице снежинки медленно падали, отражая многоцветье красок праздничной иллюминации. Мороз был весьма умеренный, и Саня решил не брать такси и пройтись до дома пешком. Благо жил он совсем недалеко, в съёмной полуторке на Лесной. На улице было достаточно многолюдно, все праздновали и веселились, что не предвещало никаких особых опасностей по дороге. Да и милиция «берегла» своих граждан в усиленном режиме.

- Молодой человек! Не проходите мимо страждущих в такую прекрасную ночь!
Саня инстинктивно вздрогнул и посмотрел в сторону уличного фонаря, освещающего закрытый киоск, ибо голос раздавался именно оттуда. Из тени на освещённый участок вышел невысокий старик. Бомж что ли? Да нет, непохоже, одет слишком прилично и чисто, хоть и небогато. Старик подошёл поближе. Точно не бродяга. Пальто, шарф, аккуратно подстриженная бородка, прячущая улыбку.
- Молодой человек, сегодня такой замечательный праздник! Все веселятся, как могут. Делают друг другу подарки…
Саня лениво слушал, пытаясь заставить работать почётче засыпающие от коньяка мозги.
- Вот Вам, я вижу, удача сегодня улыбнулась, выиграли. Так сделали бы мне подарок от щедрот судьбы. И я бы попраздновал и не преминул бы выпить за Ваше здоровье.
Видимо всё же побирушка, хоть и интеллигентный на вид. Бывает… Время сейчас такое. Саня абсолютно точно помнил, что мелких рублей у него не было, а выигрыш в казино выдали исключительно «зелёными сотнями». Конечно, дал бы старому чего-нибудь, но не баксов же ему отсыпать?! Жирно будет! Пришлось делать грустное лицо.
- Да что ты, батя! Какие выигрыши?! Всё забрали буржуины проклятые, вчистую! Даже на такси денег нет, пешком вот корячусь…
- Ага, понятно… Ну что же, как скажете, юноша. Только вот ложь Вам не к лицу, надо Вам от неё избавляться, уж поверьте старику!
Саня только было хотел возмутиться, как старикан улыбнулся и погрозил поднятым пальцем.
- Не надо меня перебивать, пожалуйста. Ну не хотите меня одарить, так я Вас одарю. Тем, что Вам однозначно пригодится, если воспользуетесь правильно.
- Это чем же? – с ироничной улыбкой спросил Саня.
- Я помогу Вам научиться говорить правду!
- А как это?
- Всё очень просто, не хочу занимать Ваше драгоценное время. Поймёте сами, интуитивно.
Старик слегка поклонился, прощаясь, развернулся и пошёл в направлении ларька. Потом вдруг остановился и оглянулся.
- Да! Я чуть не забыл! Возраст знаете ли… Перечитайте «Пиноккио», пригодится…
Буквально через мгновение старик исчез в тени, оставив Саню одного под падающим снегом.
Чего он там бухтел? Подарок? Говорить правду? Пиноккио???!!! Шизик что ли? Наверное… Таких тоже хватает. Видимо тихих и безопасных в психушке не держат, по домам сидят. Ну, да и чёрт с ним! Спать хочется, надо идти домой…

Первый день нового года ничем особенным не запомнился. Да и чего там было помнить? Похмелье, сухость в глотке, больная голова и лёгкий понос – не самые приятные темы для воспоминаний. Саня отлёживался дома, мутно взирая в телевизор и пил литрами зелёный чай.
Только второго января он рискнул выйти на улицу и пройтись до ближайшего супермаркета. Необходимо было пополнить запас продуктов и пива на несколько дней. По дороге в киоске купил сигарет. В магазине он достаточно бодро нагрузил тележку продуктами и подогнал её к кассе. Утро 2-го января многие наши соотечественники ещё встречали в постели, или продолжали праздновать, так что кассирша откровенно скучала. Она потыкала пальцами по клавишам, выбивая чек.
- С вас 831-50.
Саня молча полез в бумажник и протянул тысячную купюру.
- Молодой человек, а рупь писят не найдёте?
Саня помнил, что в киоске ему давали какую-то мелочь, но рыться в карманах совершенно не хотелось, и он отрицательно покачал головой. Кассирша вздохнула и начала отсчитывать сдачу. В этот самый момент Саня почувствовал какое-то неуловимое шевеление в паху. Удивился, но поскольку повторения не было, то тут же забыл об этом.
Уже недалеко от своего подъезда Саня натолкнулся на какого-то слегка шатающегося юношу, явно страдающего от похмелья.
- Браток, угости покурить! – еле пробормотал тот.
- Не курю! – с лёгкой брезгливостью ответил Саня, обходя неприятного индивида.
И тут опять что-то шевельнулось в джинсах! Это уже было более чем странно. Если в случае с кассиршей можно было предположить некую сексуальную неудовлетворённость нескольких последних дней, то непохмелённый работяга никак не должен был вызывать подобных эмоций.
Зайдя в квартиру, Саня быстро прошёл на кухню и распихал все покупки по холодильнику и полкам. Пошёл в спальню и начал переодеваться. Сняв штаны, он задумчиво полез рукой в трусы. «Друг» не подавал признаков жизни и туалет посетить тоже не испытывал желания. Но что-то всё равно было не так. Испытывая какой-то непонятный стыд, Саня рывком стянул трусы и подошёл к шкафу-купе с полноростовым зеркалом. Внимательно посмотрел на своё отражение в том месте, которое только что ощупывал и побледнел. «Дружок» был на полагающемся ему месте, но с ним было явно что-то не так. Он пока не сильно, но уже заметно для хозяина уменьшился в размерах. Почему-то захотелось выпить водки…

Следующий месяц прошёл как в бреду, как нечто полностью иррациональное и кошмарное. Такого не может быть!!!! Это немыслимо!!!! Тем не менее, ЭТО происходило. Достаточно быстро Саня понял, что каждая его, даже минимальная, ложь приводит к уменьшению его полового члена. Первая мысль была – обратиться к врачу. Но что он мог ему сказать и объяснить? Совершенно очевидно, что сразу вслед за консультацией на Саню надели бы длинную белую рубаху с длинными рукавами, как у Пьеро, и немедленно завязали бы их в узел за спиной.
Не врать! Не врать!! Ни за что не врать!!! А вы когда-нибудь пробовали? Наша жизнь вся состоит изо лжи. Маленькой, незаметной, иногда совсем неощутимой. Врём соседям, друзьям, близким, незнакомым людям. Кривим душой, что нам не нравится та или иная актриса, что никогда не слушали песен Киркорова, что читали Коэльо и так далее. В обычной жизни мы этого просто не замечаем, да и не считаем за враньё. Для Сани же это стало катастрофой…

Одним морозным февральским утром, проснувшись, Саня уже привычно полез рукой в трусы, мучительно и с тихой надеждой ожидая, что, может быть, всё вернулось на круги своя. Напротив. Лобок представлял собой абсолютно плоскую равнину с небольшой лужайкой оволосения. Даже мошонка за этот месяц сошла на нет или втянулась внутрь туловища. Аналогичная пустота поселилась и в душе, стало на всё наплевать. И на ложь в том числе…
Буквально через неделю Саня заметил, что на том месте, где раньше обитал его «друг» появилось небольшое углубление…

***

Зима в этом году началась непривычно рано. Уже в начале ноября Москва покрылась белым снежным покрывалом. Особенно красиво это выглядело вечером в свете фонарей и отблесков ресторанных огней.
Возле казино Голден Пэлес в районе полуночи было, как всегда, достаточно многолюдно. Кто-то заходил внутрь, потирая руки, предвкушая адреналиновый вброс надежды на выигрыш. Кто-то выходил «пустой» и расстроенный. Швейцар в ливрее почтительно открыл дверь перед выходящей на улицу шикарной блондинкой в длинной голубой норковой шубе. Она, не глядя, протянула ему купюру и пошла в сторону стоянки, одновременно разговаривая по телефону.
- Да, милый! Я уже еду! Закажи мне что-нибудь на свой вкус… Рыбку можно… Я буду минут через тридцать… - бархатистый, слегка хрипловатый голос, который так возбуждающе действует на мужчин.
Белый Кайенн тонко пискнул сигнализацией и моргнул раскосыми глазами. Девушка открыла дверь и села на водительское сиденье. Двигатель заурчал довольным тигрёнком. Машина мягко выехала со стоянки и начала медленное движение по дорожке. Возле одного из закрытых киосков, освещённого уличным фонарём, Кайенн притормозил…
Сашенька с тоской посмотрела на залитый электрическим светом снег. Никого. Каждый раз, проезжая мимо, она надеялась, что вот выйдет из тени ТОТ старик в пальто. Не выходил. Да если бы и появился, то она сама до конца не представляла себе своих последующих действий. Что бы она сделала? Ударила со всей силы в лицо затянутым в лайковую перчатку кулачком? Да нет… Скорее бы поблагодарила…


© Злобный