December 19th, 2008

Чингисхан

Чингисханом зовут ротвейлера. Но я привык называть его Чин-Чин. Во-первых, так короче, когда его подзываешь, чтобы накормить. Во-вторых, грозное "Чингисхан" как-то не вяжется с его нынешним обликом и судьбой. Я «познакомился» с ним пару лет назад, хотя и тогда, как мне кажется, на морде Чингисхана уже отражались последствия человеческого предательства и подлости, чего, понятно, этот пес не понимает или не принимает.

Мне не известны причины, которые подвигли хозяина ротвейлера удалить его из городской квартиры и поселить во дворе своего деревенского дома, который рядом с моим. Судя по тому, что вскоре пес был позабыт и позаброшен, влача полуголодное существование, Чингисхан стал лишним. Или - опасным.

Это было действительно грозное животное. Практически связка стальных мышц под бархатистой шкурой. Огромная голова со следами былых побоищ. И, конечно, челюсти, которые запросто перекусывали берцовую баранью кость.

Чин-Чин показывал агрессию во всей своей красе. Если вдруг раздавался его рык за забором, я уже знал, что он несется из глубины двора к сетчатым воротам и бросается на них грудью со всего размаха, сотрясая бетонные стойки и забор. Случайный прохожий старался подобру-поздорову быстрее миновать соседский дом. А дети и вовсе обходили Чингисхана за версту.

Как-то раз я взял вилы и, перемахнув соседский забор, пошел знакомиться с Чин-Чином. Пес был сильно удивлен, увидев меня в своих владениях. Ни рыка, ни лая, ни злобного оскала - только изучающий взгляд.

Выставив вилы перед собой и приговаривая: "Ну что, козёл, кто из нас тут более крут?", я медленно пошел на него. Чингисхан дрогнул и попятился, не отводя от меня глаз. Вот так, потихоньку наступая и ругаясь, по мере того как пятился пес, я загнал его в дальний угол двора. Несколько минут мы молча смотрели друг на друга. Я - скорее всего с плохо скрываемой яростью, которой всегда закипаю, если предчувствую бой. Он - озадаченно, поворачивая голову так, как это обычно делают любопытствующие собаки.

Потом я повернулся и направился к забору, готовый к тому, что Чингисхан все же бросится за мной и я насажу его на вилы. Но он не шелохнулся и дал мне спокойно уйти.

Урок, однако, впрок ему не пошел. В последующем он с тем же остервенением бросался на ворота, если я проходил мимо. И только много позже я понял, что так Чин-Чин реагирует на любое движение, пытаясь понять новую для себя действительность. Ибо к тому времени он был уже практически слеп.

Со временем голод заставил Чин-Чина каким-то образом выходить на улицу. И даже бегать в соседнюю деревню. Как-то поздним зимним вечером, в пургу, подъезжая к даче я заметил его в свете фар на дороге, ведущей к соседней деревне. ПризнАюсь, у меня тогда мелькнула нехорошая мыслишка - нагнать его по снегу и сбить машиной. Одно дело, когда эта груда мышц и огромных зубов сидит за забором, совсем другое - когда на воле, притом, что к деревне выходили еноты и лисицы и двух местных дворняг уже пристрелили по причине бешенства.

Однако давить собаку у меня не поднялась рука. Я съехал через сугробы к дому и, уже разгружаясь, увидел Чин-Чина, стоявшего поблизости в темноте. Он с шумом втягивал в себя воздух, принюхиваясь: один из моих пакетов со скарбом соблазнительно пах колбасой и сосисками. Но я ничего ему не дал, а через час прошелся по его следам, чтобы понять, как он выходит со двора и как возвращается.

Над частью соседского забора висела мощная арматурная сетка, под которой Чин-Чину удалось сделать подкоп. Следы крови на снегу указывали, что подкоп для Чин-Чина узковат и он всякий раз, пролезая под сеткой, ранил себе спину острыми концами арматуры. Я понимал, что если не все собаки одинаково чувствительны к боли, то уж поголовно они чувствительны к голоду. Но мне и в голову не могло прийти, что Чин-Чин элементарно голодает. Притом, что его хозяин разъезжает на дорогом джипе. И хозяйка приезжает на недешевой иномарке. И дом, как говорится, полная чаша, даже с излишествами. И - вечно недоедающий пес.

Чин-Чин стал приходить ко мне в каждый мой приезд. Сначала я просто бросал ему более или менее пригодную для породистой собаки еду - кости и мясо из супа, сосиски, колбасу или выливал остатки супа в кошачью миску, которую он вылизывал в считанные секунды. Потом стал подзывать к себе и пытаться кормить из рук, благоразумно разжимая пальцы, держащие косточку, до того как сомкнуться мощные челюсти. Потом уходил в дом и наблюдал за Чин-Чином через окно, дожидаясь пока он не уляжется у порога.

Однажды я рискнул погладить его широкую башку - аккуратно, почесывая пальцами за ушами. Через какое-то время я уже вовсю трепал эти уши и хлопал ладонью по мощной шее, словно Чин-Чин лошадь. Наконец, когда он садился, я просил его "дать лапу". Надо было видеть с каким гордым видом, опустив уши и приподняв пасть, из которой вываливался язык, он плюхал в подставленные мною ладони свою увесистую "пятерню", причем только правую. Он мог часами лежать у порога моего дома, чутко реагируя на каждый звук. Ну а если я не выходил подолгу, Чин-Чин подавал голос - что-то вроде рокочущего всхлипывания, как бы говорящего: "Пора бы и поесть".


Несмотря на то, что недоедание было его хроническим состоянием, Чин-Чин мирно сосуществовал с окружавшей его живностью. Он не трогал птиц и мышей. Совершенно игнорировал кролика, неведомо как однажды поселившегося в бурьяне бывшего моего огорода. Я и сам-то обнаружил его случайно, когда он погрыз в лоскуты растянутые по участку кабели и поливочные шланги. После этого кролик перестал скрываться. Щипал траву, неуклюже прыгая вокруг Чин-Чина, или лениво полеживал на дорожке, подпуская меня практически вплотную.

Потом во дворе стал появляться... фазан, сбежавший из лужковского охотхозяйства. Но и к нему Чин-Чин не проявлял никакого интереса. То есть, ротвейлер был приучен к своей еде, еде бойцовой, но не охотничьей собаки. В отличие от нас, людей, страдающих с собачьей точки зрения странной избирательностью… Фазана уложил в упор из ружья другой мой сосед, перегруженный охотничьими инстинктами, а кролика "приватизировал" кто-то из деревенских.

***
Минувшая зима выдалась для Чин-Чина особенно тяжелой. Не знаю, что именно произошло с ним в январе, но в очередной приезд я обнаружил пса с разорванной нижней губой, которая болталась на тонком лоскуте кожи. Нельзя было без содрогания смотреть на то, как он торопливо разгрызает кость и как ему мешает обрывок его же губы. Всё, что я мог сделать – только промыть Чин-Чину пасть марганцовкой.

Хуже обстояло с другим: он отчаянно голодал, видимо, недоумевая от возникавшего время от времени этого его состояния. Как псу, выращенному и воспитанному по какому-то особому алгоритму, очевидно, не предполагающему каких-либо забот о пропитании, ему была неведома такая простая для любой дворняги вещь, что не съеденное сегодня можно запасти на завтра, припрятав или закопав. Так что, пока я находился в деревне, с Чин-Чином пировали окрестные вороны и полевки. Но наступал новый день, с ним - унизительные и безрезультатные рыскания по пустым дворам. Темными вечерами Чингисхан просто ложился в снег, шумно вздыхая, когда поземка лезла в нос. И можно было только догадываться, что происходило в его башке. Хотя, скорее всего, ничего не происходило.

А в конце нынешней весны Чин-Чин внезапно исчез. Я понял это не только потому, что он не появился в день моего приезда, как это случалось прежде, но и потому, что на участок прибежала пегая, нескладная, а потому очень смешная собачонка, откликавшаяся на «Рыжий». Собачонка обитала на дальнем краю деревни и тоже, хоть и имела хозяина, жила отнюдь не сытой жизнью. Она разок уже появлялась, когда безраздельным хозяином территории (по собачьим соображениям) был Чингисхан. Он что-то рыкнул, завидев собачонку в пределах своих владений, и та благоразумно испарилась без каких-либо последующих попыток появиться вновь. Теперь же Рыжий был деловит и даже вальяжен, помечая колеса моей машины и как бы говоря: отныне Чингисхана нет, а высвободившаяся пищевая ниша, как свято место, быть пустой просто не имеет права.

Продолжалось это до августа. Как-то вечером я резал старые горбыли на зиму за пределами своего участка. С основной дороги на деревенскую улочку вышла совсем молоденькая женщина с велосипедом, на котором сидел белобрысый пацаненок. Я поначалу оглянулся на них мельком, но, заметив, что за велосипедом идет еще и собака, заглушил бензопилу.

Конечно же, это был... Чингисхан. И чем ближе женщина с велосипедом подходила ко мне, тем меньше у меня оставалось сомнений, что ее сопровождает пропавший с весны ротвейлер.

От былой его стати и мощи не осталось и следа. Впалые бока напоминали стиральную доску - настолько выпирали ребра. Живот вполне соответствовал расхожему выражению: "прилип к позвоночнику". И, похоже, он окончательно ослеп, постоянно, по поводу и без, принюхиваясь ко всему, что его окружало.

Разговорились. Женщина искала моего соседа, чтобы "вернуть" ему Чингисхана. Она оказалась жительницей деревни, что расположена поблизости. Сосед привел ей Чингисхана в мае, оставив пакетик собачьей еды, и больше не появлялся. "Собаку же надо кормить, - сетовала женщина, - а у меня дети не всегда досыта едят". Однако чашу терпения женщины переполнил случай, когда Чингисхан напугал деревенскую девчонку, имевшую неосторожность подойти к голодному псу с бутербродом в руке. Он, конечно, бутерброд отобрал. И этого было достаточно для вердикта деревенских: "дело добром не кончится".

Я позвал Чингисхана с собой и все выходные, насколько это было возможным, откармливал. А потом он исчез вновь и появился у моей приоткрытой калитки только недели через три.

- Ну что ты там стоишь? Заходи! - позвал я пса, который обычно приходил ко мне без особых приглашений. Накануне я, кажется, варил борщ и теперь собирался вынуть из него кости.

Пес, однако, не двинулся с места, внимательно, как мне показалось, меня разглядывая.

- Ты чего, Чин-Чин? Пойдем, я тебя накормлю!

Тщетно. Чингисхан стоял как вкопанный.

Я зашел в дом и, захватив еду, направился к калитке.

- Ты, смотрю, совсем сдурел, Чингисхан! Иди сюда!

Сообразив, что я приближаюсь, Чингисхан повернулся и поковылял по дороге вверх, за пределы деревни.

Больше я его не видел. В деревне потом поговаривали, что встречали Чингисхана в ближнем лесу. Лес хоть и "ближний", но тянется до очередного населенного пункта километров на 20, являясь как бы юго-западной окраиной Завидовского заповедника. Народ там встречается нечасто. Можно сказать, вообще не встречается, если не сезон грибов. Для брошенного и неоднократно преданного людьми ротвейлера это почти идеальное место. Хотя бы потому, что здесь некому предавать.

Прости нас, Чин-Чин…

© Дунduk

Традиция

- Надо бы нам тоже рождественскую традицию обрести, - Митюня увлечённо свежевал вяленого карася на новогодней телепрограмме. – У всех традиции, у всех. Кириллыч, бухгалтер наш, на лыжах вон с лестницы катается в новогоднюю ночь. Шестьдесят лет старому пню, пять внуков и девять переломов, а он не унимается. Имбецил Гога-сосед каждый год, уже восемнадцать лет, строго после речи правителя ходит поджигать школу. В милиции этого ждут и принимают слюнявого герострата на ночёвку прямо у подъезда. Звездой стал, фотографировали его для медицинского альманаха.
- Ага, – прервал я друга, - а Толик Гипофиз как переехал восемь лет назад в тюрьму, так тоже наверное себе традиции новогодние завёл. Вон, мать ему в передачах женские трусы таскает. Спасибо. Мы уж как-нибудь по-старому. Оливье-стакан-фейерверк-травмпункт.
- Ну зачем сразу так, - Вовчанга щедро распределил пиво, - Поедемте в баню. Там самое трудное что случиться может – в Ленинград улетим. А мы в Ленинград не улетим, потому что паспорта с собой не возьмём. Каково?
И звонко ударил рыбой об икеевский комод.
- Изящно. – Митюня в два глотка достиг дна, - Но только есть один момент. Бани все до середины января расписаны. Традиции там сейчас, пьянство и разнузданность. Не попасть.
- Тогда в бассейн, - я весомо поглотил, - Там тоже все голые и мокрые. Существенной разницы не вижу.
- Отличное предложение, - Вовчанга не менее щедро распределил крепкое, - Сейчас понизим через приём спирта плотность тела, чтобы не затонуть, и едем.
И звонко ударил телом о ламинат.
*
- Нет! Этого не впущу! – вахтёр встал в двери звездой. – Знаю я этого павиана, он в прошлый раз бассейн опоганил, воду пришлось сливать и чистить хлоркой!
- Да полноте, папаша, - я легонько пошлёпал его ладошью по мозолистой щеке. – Все писают в этот ваш бассейн, и ничего. Не надо акцентироваться просто.
- Так то ссать! – на глазах стража выступили яркие слёзы.- То ссать. А не рыгать с бортика в воду, чисто гимназист какой! В бассейне паника была. Двоих баграми вытаскивали потом.
- Так! Мы привели друга купаться и плавать, и мы его искупаем и поплаваем! – Митюня нажал на вход вовчангиным телом.
- Хулиганы! – взвизгнул вахтёр. - Я сейчас наряд вызову!
- Два! – Вовчанга вскинул голову себе на плечо и грозно выдохнул в его сторону. – Два наряда! И спецназ!
Вахтёр попятился. Вовчанга сделал шаг на него, пошатнулся и зашёл со служивым в мёртвый клинч. Тот помычал немного, пытаясь стряхнуть нашего друга наземь, а потом тихо охнул и завалился вместе с ним на свой стул возле двери. Глаза его отражали неземных масштабов грусть.
Казалось бы, иди и плавай себе. Плещись, аки русалкин муж. Но нет. Непосредственно возле лестницы, ведущей к раздевалкам, занимала блокирующие позиции строгая тётя в белом чепце. Об неё и запнулась наша процессия.
- Где справки ваши, мужчины?
- Какие ещё справки? – изумился Митюня, - Оплочено у нас. Мы не психи, и не грабим лесом. Освободите проход уже, а то Вовчанга тяжёлый, плечо натёр.
- А может у вас паразиты на теле и внутри тулова? А?
- Глисты что ли? На! Ищи!!! – вновь очнулся Вовчанга.
Он суматошно развернулся спиной к тётке и стал разоблачаться снизу. – Погляди давай, не стесняйся! Очки лишь протри!
- Эй! Мужчинка! Прекратите террор! – медицинская работница упёрлась руками в стол и подала корпус назад. Взгляд её упёрся в грозно надвигающийся вовчангов выход. – Это не наша методика! Вам надо анализы сдать. Кал.
- Кал? - Вовчанга озадаченно оглянулся на несчастную. Он пошевелил занесённой над столом кормой и на миг замешкался. Но быстро сориентировался. – Кал так кал. Щас решим вопрос.
И негромко закряхтел.
- Не-е-ет!!! – замолотила кулачками в вовчангов филей медженщина. – Нет! Идите в свой бассейн, сволочи! Идите, гады! Взяла ваша!
И забилась в горьких рыданиях. Мы помолчали немного, но потом Вовчанга пытался пасть, и мы поволокли его вверх по лестнице, к раздевалкам.
- Об одном прошу. – к нам повернулось заплаканное лицо. – Заклинаю, без трусов в воду не сигайте, не рушьте имидж спорткомплекса. Есть у вас купальные трусы-то, а?
- Разберёмся. – буркнул, отворачиваясь, Митюня.
Купальных трусов он не носил сроду.
*
Наверху мы немного заплутали по коридору. Вовчанга волочился ногами и тоже пути не облегчал. Решили приставить его к стенке и командировать Митюню назад, спросить пути. Приставили. Митюня ушёл. Я покрепче перехватил сумку с ценным.
Внезапно дверь возле Вовчанги открылась, и наша мумия с радостью уронила в неё своё тело. Щёлкнул замок. Шевельнулись сомнения.
- Э-э! – подошёл к двери я и подёргал ручку, - Куда это ты нырнул, дружище? Выныривай-ка назад.
За дверью шуршали и возились. Почему-то вспомнился фильм «Пила».
- Вовчанга! – я постучал в дверь бутылкой, – Отзовись!
Вовчанга не отозвался. А он всегда отзывался на стук бутылкой. Моментально вспомнились фильмы «Пила-2» и «Пила-3».
- Отпустите друга!!! – я нанёс несколько ударов в разные места двери, - Вовчанга, ты живой?!
Я увидел выключатель на стене и пощёлкал им несколько раз.
И тогда он заверещал. Страшно и пронзительно. Такие звуки до этого я слышал один раз в жизни, в девяносто восьмом, в провинциальной деревне, когда местные вели на казнь поросёнка. Поросёнок, весом за двести, очень хотел назад, орал и упирался ногами, оставляя на дощатом полу глубокие борозды. У местных это называлось «Сам пошёл».
А тут, за окрашенной зелёной краской дверью, ревел и бился с кем-то мой друг. Мозг прокрутил в голове киноленты «Пила-4», «Пила-5» и набросал прикидки к сценарию «Пилы-6».
- Чо тут у вас? – скептически осмотрел мою скорбную фигуру подошедший Митюня, - Вовчанга где?
- Ломай дверь, Митюня! Он у них! Он у них! – я бился телом о зелёную преграду.
Но портить здание не пришлось. Дверь вновь приоткрылась, и из глубин помещения, красивым прыжком, прямо на руки Митюне, запрыгнул Вовчанга. Причём вместе с ногами. И затих.
В щель, через которую выпорхнул наш друг, с небольшим трудом просунулась усатая женская голова, оглядела Вовчангу как байкер сисадмина, потом нас с Митюней, плюнула и выбросила с презрением:
- Щ-щ-енок!
И вновь скрылась в каморке, подобна мурене.
Вовчанга мелко подрагивал, дёргал челюстью и тянулся к спиртному.
*
- Интересная история, - Митюня передал Вовчанге бутылку, - а чего ты сразу в набат не ударил? Отчего ласки бегемотицы той принял?
- Так темно ж было, - Вовчанга взял стекло и принял спирты, - Вы меня, когда к стене прислоняли, на выключатель облокотили. Вот валькирия и выглянула посмотреть, кто пришёл.
Вовчанга энергично потряс телом, чтобы согнать наваждение и снова припал к горлу.
Мы сидели по грудь в воде в бассейне-лягушатнике и наслаждались беседой. Дети к нам соваться боялись, а взрослые тем паче. Неспешно текли жидкости и разговор. Изредка поверхность воды разрывали неожиданные пузыри.
- Ну что, - я отправил плавать среди нас очередную пустую бутылку, - Закрепим традицию рождественского бассейна?
- Спасибо, - покачал головой Вовчанга, - Лучше мы по-старому, оливье-стакан-фейерверк-травмпункт.

©я бля