October 1st, 2008

Тренинг

- Самое опасное в нашей жизни - это зацепки, - учитель неторопливо двигался вокруг стайки учеников. Уважительно притихнув, те поворачивались следом - внимали. - Когда вы замечаете, что попались на очередную зацепку, что нужно сделать?

- Отцепиться! - подал голос прилежный ученик из середины стайки.

- Правильно, отцепиться. А как? На наших занятиях вы узнаете основные способы. Сегодня займёмся простейшим и самым весёлым из них: вытанцовыванием. Смотрите внимательно, я показываю. Вот перед нами зацепка. Я натыкаюсь на неё, и...

Зацепка дёрнулась, и учитель вознёсся вверх. Терпеливо дождавшись, пока рыболов вытащит из него крючок, он заплясал у того в руках, подпрыгнул, перевернулся в воздухе, вмазал ошалевшему мужику оплеуху хвостом и нырнул обратно к ученикам.

- Все видели? - спросил он, переводя дух. - Теперь пробуем сами. Строимся в очередь. Строимся, строимся!

Кое-как вернувшись домой после этой рыбалки, мужики бросили пить.

Возбуждённо переговариваясь и размахивая плавниками, ученики собирались на тренинг. Когда появился учитель, гомон разом стих.

- На прошлом занятии я дал вам домашнее задание: упражняться в вытанцовывании. Я вижу, что вы поработали как следует и очистили наш пруд от зацепок.

Ученики радостно зашептались, оглядываясь по сторонам. Действительно, сверху не свисало ни одной лески с крючком. Затерроризированные рыбаки боялись подходить к пруду с удочками.

- Но зацепка - это уже окончательно назревшая проблема. Острый факт, который невозможно игнорировать. Можно всю жизнь вытанцовывать, избавляясь от зацепок по мере их появления, но тем самым мы только меняем одну заботу на другую. Я же учу вас радикальному избавлению от проблем. Это значит - встречать и нейтрализовывать проблемы в зародыше, когда они ещё не проявились.

Затаив дыхание, ученики слушали. Некоторые конспектировали.

- Наши проблемы зарождаются наверху. На прошлой неделе все вы уже побывали там в процессе вытанцовывания - пусть кратковременно и непроизвольно, но вы знакомы с этим странным миром, так непохожим на нашу повседневную жизнь. Сегодня мы научимся выходить туда осознанно. Итак, тема сегодняшнего занятия: проговаривание...

...Мрачные мужики раскатывали на берегу невод. Сноровки им не хватало, поэтому сеть постоянно перехлёстывалась и запутывалась. Мужики эмоционально обсуждали каждую неудачу и давали друг другу советы.

- Заноси левее, Петрович! - чёткая команда перекрыла гул голосов. Петрович послушно занёс левее, наступил на сеть, упал и с матами забарахтался.

- Петрович, б..., куда ж ты полез! - подытожил выступление Петровича другой, не менее чёткий голос. - Мужики, вынимаем его на х...! Митрич, ты слева, а ты, Семён - справа! Потянули, б...!

Митрич с Семёном потянули. Край невода с треском порвался.

- Ну п...ц, нах...или! - прокомментировал хор мужиков. - Кто это, на х..., тут раскомандовался?

- Дед Пихто, - внятно ответил голос. - Не х... п...ть, давайте сеть чинить! Кто узлы вязать умеет?

- Я умею, - растерянно отозвался Митрич.

- Ну так вяжи, б..., а то до ночи тут про...мся!

Вечерело. Мужики экспрессивно дёргали закрученный узлами невод. Ученики, высунув из воды головы, исследовали таинственный верхний мир и своевременно подавали мужикам команды, чтобы дело у тех ладилось не слишком быстро.

Последнее занятие курса разительно отличалось от первых. Ученики выросли, набрались опыта и шевелили жабрами с не меньшим достоинством, чем сам учитель.

- Здравствуйте, коллеги! - начал тот. - Да, именно коллеги. Наш курс подошёл к концу. Вы научились избавляться от назревших бед и зацепок, диагностировать и заранее устранять скрытые проблемы. Узнали о существовании верхнего мира и научились ориентироваться в нём. Вы умеете общаться с червями, ряской, придонным илом и хищными птицами. Вы знаете всё, что знаю я! Пусть опыта у вас ещё маловато, но опыт - дело наживное и, как вы знаете - не главное. Эти вещи или получаются, или нет. У вас они получаются. Остался последний секрет...

Учитель сделал многозначительную паузу. Ученики непроизвольно замерли и притихли, как на первом занятии.

- В нашем пруду для нас нет преград и опасностей! - торжественно продолжил учитель. - И в этом таится главная опасность для нас!

Огорошенные поворотом темы, ученики впали в транс, вяло подёргивая плавниками.

- Мы неограниченно размножимся и съедим всю еду! - сурово сказал учитель. - И с этой проблемой, увы, нам не договориться и не растанцеваться. Но выход есть... - он перевёл дыхание. - Наш пруд - не единственный в этой Вселенной! Существует бесчисленное множество альтернативных прудов, в которые можно попасть через верхний мир. Это - наш путь, наша цель, наше предназначение! Мы уйдём туда, неся свет нашего знания и тяжесть нашей икры. Когда-то, - закончил учитель севшим голосом, - так попал к вам и я...

Ученики потрясённо молчали, переваривая услышанное.

- А... как нам попасть в альтернативные пруды через верхний мир? Вы расскажете? - спросил самый смелый из учеников.

- Здесь нечего рассказывать, - устало ответил учитель. - Вы просто живёте безупречной жизнью, применяя на практике ваши новые умения, и вдруг, в какой-то момент вас осеняет. Это как ослепительная вспышка, как оглушительный звук! И вы делаете это, не понимая, как. Просто делаете. Наберитесь терпения и ждите. Я уверен, вам не придётся ждать долго.

Тем временем озверевшие мужики волочили к пруду здоровенную связку динамита.

© Андрей Новоселов

сказочка ...!

-Ты проиграл,- сказал Герой Темному Властелину, загнав его в угол.- Сейчас я тебя убью.
-А за что, можно узнать?- спросил Темный Властелин.
-За всё,- ответил Герой.- Долго перечислять.
-Ну, например.
-Например?- Герой задумался.- Ты убил моего отца.
-Это была историческая необходимость,- развёл руками Темный Властелин.- Сам понимаешь, или я его, или он меня. Твоему отцу не повезло.
-Ты угнетал народ непосильными поборами...
-Налогами!- поправил Тёмный Властелин.- Это обычная практика, существующая в любом государстве. Впрочем, думаю, не ошибусь, если предположу, что в экономике ты полный профан?
-Убийства...
-Казни. А что еще прикажешь делать с изменниками? Уж лучше сразу расстрел, чем соляные копи.
Герой помотал головой.
-Ты меня не путай...
-А я и не путаю,- парировал Темный Властелин.- Наоборот, пытаюсь внести ясность в ту сумятицу, которая царит у тебя в голове.
-Всё и так предельно ясно,- сказал Герой.- Ты тиран и деспот, угнетающий мой народ...
-С каких это пор народ стал твоим?- сухо поинтересовался Темный Властелин.- Ты его что, купил? Нет. И кто тебе дал право выступать от имени всего народа? Кучка недовольных есть всегда и везде, но заметь, что большинство отнюдь не ропщет. Они вполне довольны существующим положением.
-Трусы!- презрительно скривился Герой.
-Не спорю,- кивнул Темный Властелин.- Пусть трусы. Но они и есть народ. Подавляющее большинство. Избравшее меня путем демократических выборов. Чем ты недоволен?
Герой открыл было рот, но Темный Властелин остановил его мягким движением руки.
-Погоди, я не договорил. Конечно, я тоже не ангел - я, в конце концов, живой человек со своими недостатками. Бывали и у меня ошибки. Но ты же не станешь отрицать, что в общем и целом моё правление оказалось удачным? Валовой доход увеличился почти вдвое, преступность практически сошла на нет, снизился уровень безработицы... А строительство! Сколько новых дорог проложено, сколько земель освоено!
-А сколько людей расстреляно?- не сдавался Герой.- Сколько газет закрыто? Сколько судеб разрушено!
-Не так много, как тебе кажется,- ответил Тёмный Властелин.- Гораздо меньше, чем успешно сложились, под моим чутким руководством. Посмотри, с какой охотой молодёжь идёт на службу в Легионы Смерти! А какие перспективы открываются перед талантливыми учеными-конструкторами!
-Но ты убил моего отца!- выкрикнул Герой.
-Не позволяй своему безрассудному чувству личной мести превалировать над интересами общества. Общественные интересы иногда требуют безжалостного отсечения нездоровых элементов. К таким, как это ни прискорбно, относился и твой отец. Общество избавилось от него - и стало здоровее. Он погиб - но у тебя появилась возможность стать Героем. А победил бы твой отец и такие, как он - ты бы до сих пор копался в земле и месил навоз.
-Ты хочешь сказать,- опасным голосом произнес Герой,- что совершал все свои гнусности и злодеяния только из заботы о народном благе? А не потому что ты психопат, садист и параноик?
-Моё психическое здоровье не имеет отношения к делу,- сухо поджал губы Темный Властелин.- Мы обсуждаем мою профессиональную деятельнолсть, а она вполне удовлетворительна.
-Но мы же оба знаем, что тебе наплевать на общество!- выкрикнул Герой.- Ты ненавидишь людей! Всё, чего ты хочешь - это лишь властвовать безнаказано, теша своё непомерное эго и жажду крови!
-Ого, до чего мы договорились!- Тёмный Властелин вскинул брови в притворном изумлении.- Ты уже присвоил себе право судить не по поступкам, а по их мотивам? Это, знаешь ли, божественная прерогатива. Слишком много на себя берёшь.
-Ты несёшь зло!
-Но блага от меня несравненно больше. И знаешь, что я тебе скажу?- Тёмный Властелин доверительно понизил голос.- Сейчас, по-моему, именно ты, а не я, стремишься удовлетворить своё непомерное эго. Оказаться великим героем, спасителем человечества, факелом в ночи и прочая и прочая. Опомнись, парень! Ты совершаешь большую ошибку, потомки тебе этого не простят.
Герой нахмурился, поразмыслил с минуту и вздохнул.
-А знаешь, что я тебе на это скажу?- произнес он и поднял меч.- Совершенно неважно, какими мотивами я сейчас руководствуюсь. Но я тебя убью! А потомки могут судить, как им заблагорассудится.

© (bormor)

МСТЯ

Мне иногда делают комплименты. В основном, мы же это все понимаем, для того чтоб развести на поебацца. Иногда, бывает, делают их совершенно искренне: «О! Ты побрила ноги? Так тебе намного лучше!» А иногда делают их себе во вред…

Ночь. Москва. Я – где-то в центре этой Москвы. Бухенькая. Бухенькая – это не в трипизды, а вполовину где-то. Всё прекрасно понимаю-осознаю, но кураж так и прёт. Стою, значит, таксо ловлю. Чтобы отбыть восвояси на свою северо-восточную окраину. Подъезжает таксо. «Куда едем?» - спрашивает невидимый голос, а я бодро отвечаю: «За двести рублей в Отрадное!» Дверь таксо распахивается, и я плюхаюсь в салон. На заднее сиденье. Лица водителя не вижу.
- На танцы ходила? – Водителю явно хочется общения. Простого человеческого общения.
- О, да. – Я старалась быть немногословной, чтобы водитель не понял, что пассажирка бухенькая, и не воспользовался этой досадной оплошностью.
- Наплясалась? – Водитель допрашивал меня с пристрастием. – Напилась? Домой едешь?
- Изрядно. – Подтвердила я. – И напилась тоже. Совсем чучуть. Домой еду, да.
- Хорошо тебе. – Как-то неопределённо позавидовал мне дяденька. – Напилась и наплясалась.
Разговор зашёл в тупик. Я закрыла глаза и задремала.
- А вот я теперь совсем один. – Вдруг нарушил тишину водитель, и повернулся ко мне лицом. Усатым таким ебалом. А машина-то едет… – Жена, сука шалавообразная, меня бросила. С карликом из шапито сбежала, мразь! Сын – тупиздень какой-то. Пятнадцать лет парню – а всё в шестом классе сидит. И ведь не олигофрен, вроде. Просто тупой. Я не хочу больше жыть! Нахуй она мне такая жызнь нужна?
Тут я окончательно просыпаюсь, трезвею, и понимаю, что дяденька-то, в отличии от меня, далеко не бухенький. Дяденька как раз в трипиздень. В подтверждение очевидного он ещё и икнул. По салону поплыл приятных запах перегара и киевских каклет.
- Дядя… - Я с трудом разлепила сведённые судорогой животного страха губы, и потыкала скрюченной рукой куда-то в сторону лобового стекла. – Дядечка мой хороший, вы бы, блять, на дорожку б посмотрели, а? На нас, вон, КАМАЗик едет. Щас нам с вами пиздец наступит. Извините.
Губы сводило со страшной силой. Чтобы этот маниак не выкупил моего панического состояния, я шёпотом дважды повторила про себя скороговорку, которую мы с подругой Юлькой придумали лет пять назад, когда отдыхали в Гаграх: «В городе Гагры, на площади Гагарина, за углом гастронома горбатый грузин Гиви гашишем торгует, а гашиш-то – тьфу – говно». Помогло.
- КАМАЗ? – Водитель на секунду обернулся, съехал со встречной полосы, и опять повернулся ко мне. – Да и хуй с ним, с КАМАЗом. Задавит – и хорошо. У меня сын тупиздень. Зачем жыть?
- А у меня сын отличник. – Я сильно заволновалась, подумав о том, что водителю хочется иметь компанию для путешествия на тот свет, а мне, например, туда чота не хотелось совершенно. – Футболист, шахматист, культурист…
- Культурист? – Водитель поднял одну бровь, и шевельнул усами. – А сколько, стесняюсь спросить, тебе лет?
Назвался груздем – полезай в кузов… Нахуй я для рифмы культуриста приплела?
- Сорок. – Говорю. – Почти. С хвостиком.
И тут же сморщилась вся, нахмурилась. Морщины обозначила. Ну, думаю, сорок-не сорок, а постарше теперь я точно выгляжу. Дядька почти вплотную приблизился к моему лицу, и чуть отшатнулся.
- Сынку-то, поди, лет двадцать уже?
- Да-да. Послезавтра стукнет. Мне щас умирать нельзя. Ребёнку праздник испорчу.
- Хорошо, когда дети хорошие… - Глубокомысленно крякнул дяденька, и отвернулся.
Я мысленно перекрестилась, и про себя отметила, что почти не вспотела. – А мой Санька – ну мудак мудаком. Как вас по имени-отчеству?
- Катерина Михална.
- Катерина… - Не люблю я это имя. Блядское оно какое-то. Жена у меня тоже Катькой была. Ебучая проститутка! Карликовская подстилка! – Я поняла, что дядя щас разгневается, снова повернётся ко мне лицом, а навстречу нам в этот раз едет автобус, и быстро исправилась. – Но это по паспорту. Друзья называют меня Машенькой.
- Ма-а-ашенька… - Довольно улыбнулся дядька, и я поняла, что попала в точку. – Машенька – это хорошо. У меня так маму звали. Умерла в прошлом году. Отравилась, бедняжка.
- Ботулизм? – Я прониклась сочувствием.
- Алкоголизм. – Загрустил водитель. – Маманька моя недурна была выпить хорошенечко. Видимо, это на её внуке и сказалось. Пятнадцать лет всего, а пьёт так, что мама-покойница им гордилась бы… Наверное, поэтому и в шестом классе сидит. Птенец, блять. Гнезда Петрова нахуй. – Дядя развеселился. Меня Петром звать. Ты шутку оценила, Манька?
До моего дома оставалось метров сто, и я больше не стала испытывать судьбу.
- Ха-ха-ха! – Я громко захохотала, но тут же сама испугалась своего заливистого звонкого смеха, и заткнулась. – Очень смешно. Вот тут остановите, пожалуйста. Мне в супермаркет зайти надо. За луком.
- Эх, весёлая ты баба, Манька-встанька. – Дядька попытался похлопать меня по щеке, но промахнулся, и дал мне по шее. Я кулём обвалилась на сиденье, провалилась куда-то на пол, и оттуда снова захохотала:
- Аха-ха-ха! Хороший ты мужик, Пётр. Мне б такого…
Через секунду до меня дошло чо я брякнула, и вот тут я вспотела как бегемот который боялся прививки. И не зря.
Когда я вылезла из-под сиденья, Пётр уже с готовностью сжимал в руке телефон.
- Говори номер, я тебе щас наберу. Пусть у тебя тоже мой номер останется. Созвонимся какнить, в шашлычную зайдём, по пивку ёбнем. Ты ж согласная?
- На всё! – Спорить и выкручиваться я не рискнула. – Записывай…
Когда я вошла в свою квартиру и сняла сапоги – я впервые в жизни пожалела, что у меня в правом углу иконы не висят. Они висят в спальне у сына, и над телевизором. Зашла, перекрестилась размашисто, и уволокла картонных святых в свою комнату. На всякий-який.

Пётр позвонил месяц спустя. К тому времени я благополучно забыла о том неприятном знакомстве, и имя Пётр у меня ассоциировалась только с Петькой-дачником, который как-то летом забрёл по синьке на мой участок, и начал самозабвенно ссать на куст крыжовника, за что был нещадно избит костылём моего деда.
- Привет, Манька! – Раздался в трубке незнакомый голос. – Помнишь меня? Это Пётр!
- Ну, во-первых, я не Манька, а во-вторых – иди нахуй. – Вежливо ответила я, и нажала красную кнопочку. Телефон зазвонил опять.
- Манька, ты вообще меня не помнишь?
- Мущина, я в душе не ибу кто вам нужен, но тут Манек нет. Васек, Раек, Зоек и Клав – тоже. Манька, может, вас и помнит, а я нет. Наверное, потому что я Лидка. Поскольку с церемонией знакомства мы закончили – теперь ещё раз идите нахуй и до свиданья.
Телефон зазвонил в третий раз:
- Девушка, простите меня, но у меня в телефоне записан ваш номер и подписан как «Манька – охуительная девка». Вы точно меня не знаете? А если я подъеду? А если вы меня увидите – вы меня вспомните?
- А если ты меня увидишь – ты меня вспомнишь? – По-еврейски ответила я, польщённая «Охуительной девкой».
- Обязательно!
- Записывай адрес…
Никакого Петра я, конечно, так и не вспомнила, но посмотреть на него было бы интересно. Заодно пойму почему я ему представилась Манькой.
Когда я спустилась к подъезду и увидела зелёную «девятку» с торчащей из неё усатой харей – Петра я сразу вспомнила. Так же как КАМАЗ на встречке, сына-тупизденя, маму-покойницу, жену Катьку, и почему я назвалась Манькой. Уйти незаметно не получилось. Пётр тоже меня вспомнил.
- А, вот это кто! – Обрадовался счастливый отец. – Садись, Манька, щас поедем, пивка попьём. За встречу. Быстро садись, а то выскочу – и поймаю. Ха-ха-ха.
Я представила себе лица моих соседей, которые щас увидят как за мной бежит усатый мужик с криком «Эгегей, Манька! Поехали в пивнушку, воблочки пососём!» - и самостоятельно села в машину. На этот раз Пётр был трезв как стекло. За свою жизнь можно было не беспокоится. Пока.
- В кабак-быдляк за воблой не поеду. – Я сразу воспользовалась трезвостью Петра. – Поеду в «Скалу».
- Чо за «Скала»? – Напрягся Пётр. – У меня с собой только три тысячи, имей ввиду. А у меня ещё бензин на нуле.
«Нищеёб устый» - подумала я про себя, а вслух сказала:
- На пиво хватит, я не прожорливая. Поехали, я дорогу покажу.
Сидим в «Скале», пьём пиво с димедролом, Пётр распесделся соловьём, а я всё молчу больше.
- У тебя такие глаза, Машка… - Дядька подпёр рукой подбородок, и посмотрел мне в лицо. – Как у цыганки прям…
Я поперхнулась:
- Ну, спасибо, что с китайцем не сравнил. Чойта они у меня как у цыганки-то?
- А глубокие такие. – Пётр отхлебнул пиво. – Как омут блять. Может, у тебя в семье цыгане были?
- Может, и были. – Говорю. – Я лошадей очень люблю, и когда их вижу – мучительно хочется их спиздить.
- Точно цыганка. – Удовлетворённо откинулся на спинку стула Пётр, и подкрутил ус: - А гадать ты умеешь?
Вот хрен знает, какой чёрт меня в ту секунду дёрнул за язык.
- Давай руку, погадаю.
Пётр напрягается, но руку мне даёт. Я в неё плюнула, заставила сжать руку в кулак, а потом показать мне ладонь.
- Чота я в первый раз вижу такое гадание… - Засомневался мужик в моих паранормальных способностях.
- Это самое новомодное гадание по цыганской слюне. – Говорю. – Не ссы, щас всё расскажу.
И начинаю нести порожняк:
- Вижу… Вижу, жена от тебя ушла… Так? – И в глаза ему – зырк!
- Да… - Мужик напрягся.
- Вижу… Вижу, Катькой её звали! Так?
- Так…
- Проститутка жена твоя, Пётр. Смирись. Не вернётся она к тебе. К карлику жить ушла. В шапито.
Молчит.
- Вижу… сына вижу! Сашкой зовут. Тупиздень редкий. Пятнадцать лет – а всё в шестом классе сидит!
- Всё правильно говоришь, Машка… - Пётр покраснел. – Глазам своим не верю.
- А знаешь, почему сын у тебя тупой? Наследственность дурная. Мать твоя, Мария, Царствие ей Небесное, бухала жёстко. Оттого и померла. Поэтому и сын твой пьёт втихушу. Если меры не примешь – сопьётся нахуй.
- Машка… Машка… - Пётр затрясся. – Как с листа читаешь, как с листа! Всё сказала верно! А ещё что видишь?
- А нихуя я больше не вижу. – Я отпустила руку Петра, и присосалась к своему пиву. – Темнота впереди. Щас ничего сказать тебе не могу.
- Что за темнота?! – Пётр заволновался. – Смерть там что ли?
- Нет. – Говорю. – Порча и сглаз. Жена тебя сглазила. Если не исправить вовремя – скопытишься. Точно говорю.
- А ты? Ты можешь сглаз снять? – мужик опять затрясся. – Можешь?
- Могу, конечно. – Тут я явственно вспомнила КАМАЗ, летящий прямо на меня, и добавила: - Тока это небесплатно.
- Сколько? – Пётр схватился за кошелёк, и вытащил оттуда пять тысяч.
«Вот жлоб сраный» - думаю про себя - «Три тыщи у меня, больше нету нихуя» Вот и верь потом мужикам.
- Хватит. – Говорю, и купюру сразу – цап. – Слушай меня внимательно. Щас мы с тобой едем ко мне. На такси. Потому что хуй я ещё с тобой в машину сяду, когда ты за рулём. Ты меня подождёшь у подъезда, а я тебе вынесу херь одну. И расскажу чо с ней делать надо. Согласен?
- На всё! – Пётр хлопнул по столу ладонью. – Чо скажешь – то и сделаю.
Уверовал в мои способности, залупа усатая.
Приехали на такси к моему дому, я оставила мужика в машине, а сама – домой. Кинуть его в мои планы не входило, поэтому надо было срочно чота придумать. Открываю шкаф, и начинаю шарить глазами по полкам в поисках какова-нить артефакта, который можно выдать за хуйню от сглаза. Тут мой взгляд падает на мешок с сушёной полынью. Мать в сентябре с дачи привезла. Говорит, от моли помогает. Курить её всё равно нельзя, а моли у меня и не было сроду. Поэтому я этот мешок даже не открывала. Так и стоит уже два месяца. Я этот мешок схватила, и на улицу.
Пётр сидит в машине, по лицу видно что в трансе и в состоянии глубокого опизденения. Так ему и надо. Меня увидел – из машины выскочил сразу, руки ко мне тянет:
- Это что? – И мешок пытается отнять.
- Это трава «Ведьмин жирнохвост». Раз в триста лет вырастает на могиле Панночки. Ты «Вий» читал? Ну вот, Панночка – это нихуя не выдумка. Это реальная баба была. Похоронена в Днепропетровске. Это ещё от моей прапрапрабабки осталось. Куда ты блять весь мешок схватил? На твою сраную пятёрку я тебе щас грамм сто отсыплю – и пиздуй.
- А мне хватит, чтоб сглаз снять?
- Не хватит, конечно. Ещё бабло есть?
- Штука на бензин…
- На хрен тебе бензин? Ты всё равно на таски. Давай штуку – полкило навалю.
Беру деньги, отсыпаю ему полмешка полыни во все карманы, и учу:
- Домой приедешь – собери траву, сложи в матерчатый мешочек, можно в наволочку, и спи на ней месяц. И всё. И никакого сглаза. Как рукой снимет.
- А сын? – Спрашивает с надеждой. – Сын поумнеет?
- Обязательно. Ему тоже насыпь децл под матрас. Всё, езжай домой, и смотри ничо не перепутай.
Обогатившись на двести баксов, и получив огромное моральное удовлетворение, иду домой, и тут же забываю об этом досадном недоразумении.
На месяц.
Потому что через месяц раздался звонок:
- Привет, Манька!
- Идите нахуй, не туда попали.
- Погоди, Мань, это ж я, Пётр!
- Первый?
- Ха-ха, какая ты шутница. Ну, Пётр… Я месяц уже на траве сплю.
- Заебись, - говорю. – На какой траве?
- Как на какой? На Ведьмином жирном хвосте. С могилы Вия.
Твою маму… А я и забыла. Щас, наверное, приедет, и будет меня караулить у подъезда с целью отпиздить за мошенничество…
- А… - Типа вспомнила такая. – Молодец, Пётр! И как, помогло?
- Очень! – Радуется в трубке Пётр, а я вдруг икнула. – Жена вернулась, сын бухать бросил! Правда, теперь какие-то марки жрёт, но зато к водке не прикасается! Я это… Спросить хотел только…
- Кхе-кха-кхы, блять… - Я поперхнулась. – Спрашивай.
- Я, вот, на травке этой сплю всё время, и теперь у меня на шее какие-то лишаи появились, и волосы на груди выпали. Может, аллергия?
- Не, это типа знаешь чо? Это типа плата ведьме. Ну, она тебе помогла типа, а взамен лишаёв тебе дала, и волосы забрала… - Несу какую-то хуйню, и чувствую, что ща смогу спалиться.
- А делать-то мне что?
- А ничего. Всё, можешь травку эту под кровать свою убрать, пусть там лежит всегда. Если будешь на этой кровати ебацца – хуй стоять будет как чугунный. Это такой побочный эффект. И лишаи скоро пройдут.
- Точно? – Обрадовался Пётр.
- Стопудово! – Мой голос звучал твёрдо. – Если чо – звони.
И положила трубку.
Потом подумала немножко, достала из телефона симку, и выкинула её в окно. Всё равно у меня все номера в телефон записаны.
Вроде, особой вины я за собой и не чую, а вот пизды получить всё равно могу. А ну как придёт к нему какой-нить ботаник с гербарием, распотрошыт мешок с полынью, и скажет Петечке: «Наебали тебя, друк мой. Нет никакого Ведьминого жирнохвоста, а ты, мудила, месяц спал на мешке с полынью Одно хорошо – моль тебя не сожрёт»
Может, я конечно, и не цыганка, несмотря на то, что у меня к конокрадству способности есть, но жопой чую – телефончик-то сменить нужно. Предчувствие у меня нехорошее.

А вы, если вдруг надумаете сделать мне комплимент – выбирайте слова.
Обидеться не обижусь, но лишай – вещь неприятная.

© Мама Стифлера

Двадцать три коротких рассказа

Бабушка что-то говорит. Подняв руку, трясёт ветку. Бабушка улыбается. Улыбается ему.
Он лежит в коляске и улыбается сразу всем – небу, бабушке, сирени и гремучим цветным лошадкам на резинке...

Позже он прочитал, что воспоминания детства не могут быть такими ранними.
Но он помнит.

***
Из тарелки с манной кашей сыто смотрит жёлтый глаз масла.
Над входом в кухню колышется тюль.
Тикают ходики на стене – одна гирька свисает почти до полу.
Синие обои и деревянный, в овальных разводах сучков, потолок
Зеленоватая муха, похожая на обточенную волной крошку бутылочного стекла – он находил такие среди серой гальки на море – стучит крепкой головой в стекло и сердито жужжит.
Лето.
Ещё живой отец машет ему рукой – окно выходит в сад. На отце выгоревшая футболка и кепка с нерусской надписью «Tallinn».

***
За кирпичной стеной беседки заросли крапивы.
- Не бойся, она не кусачая! – смеётся Ленка. Поправляет застёжку на сандалике.
Шепчет ему на ухо:
- Хочешь, г л у п о с т и тебе покажу?
Он сглатывает и молча кивает. В животе ёкает сладкий холодок.
Ленка закусывает губу и оглядывается. Задирает подол цветастого платья, прижимает его подбородком к груди и стягивает с себя трусы.
- Вот.
Он присаживается на корточки, чтобы лучше разглядеть.
«Это не г л у п о с т и», - по-взрослому думает он. «Это – п е р с и к».
По Ленкиной руке ползёт крохотная рыжая божья коровка.

***
Длинные пики гладиолусов обёрнуты газетой.
Солнце. Чистый асфальт. Золотая стружка берёзовых листьев.
Из динамиков у школы - хриплая музыка.
За спиной коричневый скрипучий ранец.
Мама гладит его по голове. Целует в макушку.
Ему стыдно за это перед всеми вокруг. Он проводит рукой по волосам и отпихивает маму..

***
- Хуй сосёшь, губой трясёшь? – кричит ему в лицо Князев.
Класс смеётся.
В раскрытом пенале лежит циркуль «козья ножка». Без карандаша. Матово-тёмный, со светлым жалом острия.
Взять его и ударить Князева в глаз или щёку он не решается.

***
В нелепой болоньевой куртке и вязаном «петушке» он стоит у метро. «Суки!» - думает он. «Суки, всех порву. Тока тронь, суки...»
Темно. По-мартовски сыро. Двери вестибюля мотает ветер. Когда они распахиваются, оттуда тянет настоянном на влажных опилках теплом.
«Как в цирке», - думает он.
В его руке шелестит целофан букета.
Ему страшно. Он впервые в этом районе.
В его кармане отвёртка.
«Тока тронь, суки» - твердит он своё заклинание поздним прохожим.
Она не приехала.

***
Второй взвод, увязая сапогами в рыжей грязи, забегает на печально известную Ебун-гору.
С обеих сторон разбитой тропы, почти касаясь мокрых голов, свисают тяжелые лапы елей.
Дождь, хлеставший еще минуту назад, неожиданно прекращается. Никто не заметил. Взвод забегает на гору уже в четвёртый раз.
Хрип перекошенных ртов. Мат сержанта Зарубина. Пятна лиц. Белки глаз. Мельтешение рук. Чавканье сапогов.
Виновник сегодняшней беготни, он на полном ходу летит лицом в грязь. Не переворачиваясь, поджимает ноги к животу. Кто-то пробегает по его спине. Лежать хорошо – темно и прохладно. Его пытаются выдернуть за ремень, но бросают и бьют сапогом в бок. В правый. Становится совсем темно...

- Притомился? – участливо спрашивает Зарубин.
Он видит близко-близко у своего лица грязный, с налипшей травой, сапог.
- Сам встанешь, или...
Его рвёт прямо на сапоги сержанта.

***
На КПП пришли местные бляди.
Простые и удобные. То, что и нужно солдатской душе.
Облупленный лак на коротких ногтях. Туфли-лодочки и спортивная куртка. Трещинки пудры-штукатурки, крошки туши под глазами – он видит всё это, когда склоняется над Лариской, пьяный, под тусклым светом из плафона комнаты для свиданий на КПП. Она хрипло так ржёт, и ему, выпившему фурик "Огней Москвы", все равно кажется немного стрёмным её дыхание. Гондонов нет и в помине. Он стягивает с неё мини-юбку. Толстые колготы. Под ними – не трусы даже – трусняки. Чёрные, плотные - как от купальника. Он пыхтит, стягивая их, старается не смотреть на след от резинки на её животе - точь в точь похож на... Как там - стругуляционная или хер её знает какая борозда. Короче, та самая, что у бойца из второй роты была, которого сняли с батареи в сортире...
Попахивает селёдкой, хоть он и знает, что на ужин была мойва, а Лариска вообще пришла часа два назад, и пока он не стянул с неё трусы, селёдкой не пахло... А ведь его девки раньше пахли кто мылом, кто духами, а кто просто свежим арбузом... Но никак - не селёдкой. И сам он мылся каждый день, а не по субботам, носил носки и кроссовки, и даже - страшно сказать - брился когда хотел...
Свет уже выключен. На окнах – одеяла.
Вот он - момент истины. Цена вопроса. То, о чём грезил во сне и в укромных уголках - лежит перед тобой. Суетился и волновался, подгадывал дежурство на КПП, узнавал, кто заступит старшим, и кто будет д/ч, чтоб не парили мозги проверкой.
А, ладно... Привет, простейшие. Добро пожаловать.
Обидно - едва успел всунуть, как тут же заелозил носками сапогов по линолиуму - пошла волна, кончил. Мышцы лицы отекают, в ушах шумит. Он пытается застегнуть ширинку. В руках - слабость, в душе - омерзение. В сортире, на полке, кружка с ядреным раствором марганцовки. Мимолетное раздумье - кто уже мочил в ней свой член и надо ли совать туда свой.

***
В плацкартном купе с ним вместе ехал мужик, съевший подряд восемь варёных яиц. Скорлупу мужик чистил смуглыми от грязи пальцами и целиком засовывал яйцо в рот.
Мужик рассказал ему, что в стране большие дела, и даже по телику есть новый канал, музыкальный. Называется «Дважды два».
Водка в заляпаном стакане чуть подрагивает. Он выпивает её, тёплую, залпом. Бежит в тамбур, дёргает дверь, одну, другую. Едва удерживая равновесие в грохочущем железном пространстве, блюёт на вагонные стыки.
Два года жизни ушли в никуда.
Это тоже ясно. Как дважды два.

***
Мёрзлые свиные туши – половинками, вдоль хребта. Бежево-жёлтые, в бледных треугольных штампах.
Холод. Изо рта бригадира - клочки пара. Мат-перемат. Что-то сердито кричит по трансляции диспетчер – эхо летит над рельсами, бьётся о тёмные бока вагонов... Слов не разобрать.
Рукавицы просалены до негнутости. Хватаешь тушу за ноги и взваливаешь на плечо. Когда идёшь к фуре, наклоняешь голову - глаза слепят прожекторы. Возвращаешься – перед тобой пляшут, ломаются, скачут длинные тени.
Он долгожитель тут – третий год.
Бригадиром так и не стал.
«В пизду такую работу» - пришла, наконец, предельно ясная мысль.

***
Утро.
Толстый грузин, хозяин палатки, тычет пальцами в золотых печатках ему в лицо:
- Ты, бляд, охранник сраный, каво охранять должен, а? Жопа своя или палатка, бляд?
На коротких пальцах грузина торчат чёрные волоски. Такие же выглядывают из его носа, похожего на сломаный топор.
Стекло палатки разбито. Убыток товара.
Он молчит. Отворачивается в сторону.
У круглого бока станции метро стоят целых три ментовских «уаза». Менты хмурые, с автоматами и в армейских касках.
Над убогими коробами палаток замерла в своём вечном полёте знакомая с детства ракета на крутом постаменте-горке.
Вдали – острие телебашни.
Вечером и ночью там стреляли.
Осень. Четвёртый день октября.

***
Окна комнаты выходят на гремящую трамваями улицу и соседний дом.
Кровати у них нет. Спят на соседском матрасе.
В скважину замка за ними иногда подглядывают армянские дети – их в коммуналке несколько штук.
Он склоняется над раздетой девушкой и целует её в живот. Ложится щекой на выбритый лобок и улыбается всплывшему из глубин памяти слову.
Г л у п о с т и.
Армянские дети тоже считают так – ему кажется, он слышит их тихое хихиканье за дверью. Надо в следующий раз на ручку двери повесить рубашку. Впрочем, во время любви детей не слышно. А после – плевать.

Окна комнаты распахнуты – возню у скважины заглушает улица. Катятся, будто чугунные ядра по булыжникам, и хрипло тренькают трамваи. На доме напротив второй день кроют крышу новыми, сверкающими на солнце листами.

***
Жена сидит на низкой кушетке в полутёмном холле. По углам стоят четырёхугольные кадки с какими-то растениями. Одно похоже на «дерево» из «Джентельменов удачи». Другое – похоже на фикус.
За широкими окнами вечер и дождь.

Он присаживается на казённый дермантин рядом с женой.
По коридору шелестят тапочками и кутаются в домашние халаты женщины-тени.
- Как ты? – спрашивает жена.
Он начинает жаловаться на погоду. Потом на неработающий экскалатор на «Дмитровской» и говорит, что пришлось подниматься пешком. Спохватывается:
- А ты как?
Жена отворачивается.
Отделение патологии. Третий выкидыш.

***
От подзатыльника голова дочки дёргается вперёд и бьётся о край стола. Выставив острые локотки, дочь двумя руками зажимает нос, но на тетрадь всё равно падает несколько тёмных капель.
- Вырви лист и пиши заново!
Уже на кухне, закуривая у тянущей холодом форточки, добавляет:
- Бестолочь, блядь...

Когда дочь засыпает в своей комнате, он плачет на кухне. Пьяно клянётся обварить руку кипятком, если ударит ещё хоть раз.

***
Анталия не понравилась.
Крикливые и наглые турки с тёмными, нехорошими глазами. Сально-мясное роскошество пляжа. Мерзкая «ракы», взятая на пробу. Белеет, когда разводишь водой. Вспомнил одеколон в армии и едва сдержал тошноту.

Из окна гостиницы мечети похожи на окаменевших черепах, лапы которых прибиты к каменистой земле кольями-минаретами.
Остаток отпуска на пляж не ходил. Шёл сразу в бар.
С минарета ближайшей мечети кричали азан. Нет бога, кроме Аллаха – утверждал невидимый мусульманин.
- Бога нет вообще! – орал ему в ответ, стоя на балконе с бутылкой джина. – Есть только джин! Джииин!
Нравилась игра слов.
На рейс его едва допустили. Жена сидела молча, глядя в спинку кресла напротив. Дочка уткнулась в иллюминатор.
Впрочем, он не помнил ничего этого.

***
- Ты любишь меня?
- Да, - честно соврал он.

***
Из приёмника на кухонном столе слышится задорное детское пение:
- Хорошо бы сделать так! Фьють!
Срезать все кудряшки!
На макушке – красный мак,
А вокруг – ромашки!

Ему хочется ударить по приёмнику кулаком. Но лень. Замахивает рюмку и тянется пальцами к кружкам колбасы.
Хорошо бы сделать так...
Он давно придумал, как.
Растянуть на стене хороший холст. Льняной дублировочный будет самое оно. Прочный, плотный – как раз для его картины. Тексами прибить холст к стене. Грунтовку приготовить самому – как учили. Пузырь осетра сварить с мёдом. Развести мел. Немного толчёного кирпича – для красноватости фона.
Нанести слоя четыре.
Пока готовится, раздобыть техсредства. Это сложнее – охотничьего билета у него нет. Но решаемо.
Встать к холсту спиной. Ствол прижать к подбородку.
Получится феерично.
Дыра посередине. Серые галактики из мозговых брызг. Бурые солнца кровяных сгустков и аппликация рельефных вкраплений кости.
Как заключительный штрих – неровный пастозный мазок. Лёгкий зигзаг разнесённого в крошево и ползущего вниз затылка.

***
Жара.
Пыльная дорога через бывшее пастбище. За «отрезком» - так местные называют лесополосу у оврага – горбатые крыши деревни.
Сухо шелестят кузнечики.
Высоко в небе, едва различимый в солнечном мареве, ползёт стрелка инверсионного следа.
Полдень. Похмелье.
В отрезке прохладней. Пляшут пятна света. На деревянном мосту с бурыми от ржавчины перилами пара местных пацанов. Один постарше, лет двенадцати. Другой - малец совсем, не больше шести. Старший подбрасывает вверх тёмный комок. Тот тяжело и мокро шлёпается на серые доски моста.
Лягушка.
Волоча ноги, пытается уползти.

Выменял у пацанов лягушку на пачку сигарет.
Отнёс к деревенскому пруду и положил у воды.

***
- Если ребёнок плачет, - зашептала, подавшись вперёд, сумасшедшая, - по ночам если плачет – поставь церковные свечки в каждом углу. На три дня. Она уйдёт. Но может вернуться потом опять. Тогда ребеночек уже умрёт.
За расцарапанным окном электрички ползли огороды дачных участков.
Проехали переезд. Неразборчиво протрещал динамик.
Ему пора выходить.
Он снял с полки рюкзак, закинул на плечо.
- Кто «она»-то? – спросил без любопытства.
Сумасшедшая взглянула на него снизу вверх.
- А та, что ребенка твоего по ночам мучит. Вот и плачет она, девочка твоя.
Сел на скамью.
- Откуда знаешь, что дочка?
Сумасшедшая подвязала платок, подергав кончики-ушки. Узел у неё находился на затылке.
Зажмурилась, расколов лицо сотней морщин. Выдохнула:
- А вот знаю!
Засмеялась с подвизгом, неприятно. На них начали оглядываться.
- Плачут дети потому, что их колет спицей старуха. Её люди видеть не могут. А я видела, когда маленькой была... – мелко закивала головой сумасшедшая. - Старуха ночью к кроватке приходит. Спицу достанет, и колет ребёночка. Больно-больно, чтобы он плакал. Надоест – уйдёт другого колоть. Или заколет до смерти. Захочешь прогнать – делай, как я сказала. Свечечки церковные - она их боится. Не всегда, правда. Вернётся если – беде быть...

Потряс головой и пошёл в тамбур курить.
Возвращался пешком со следующей станции.
Шагал вдоль сверкающих солнцем рельсов, прислушиваясь к шороху щебня под ногами.

Бред. Бред, конечно.
Какие, на хер, свечки...

***
Зелёные, белые поверху стены. Нежилой, неживой запах.
Низкая табуретка. Кровать. Дочь разглядывает принесённую им книжку.
Платок надевать не хочет – чтоб не быть «как старуха».
Из солидарности он обрился наголо.
Это всё, что мог сделать для неё.

***
Игрушки и вещи раздавали, куда могли. Лишь бы не выбрасывать.
Лишь бы не сминали их ногами в контейнере таджики-дворники. Не завалили бы мусорной дрянью жильцы.
Но и дома держать их не могли.

Вещи прятались по квартире. Спустя год, а то и два, появлялись. Выкатился из-за холодильника крошечный каучуковый шарик.

***
Грязь на кладбище была удивительно похожа на ту, рыжую, с Ебун-горы. Захотелось упасть и вжаться в неё лицом.

***
Запойным он себя не считал. Никогда не пил больше недели. Не чаще раза-другого в месяц.
Когда обрывки потных кошмаров отступили и шорохи за дверью перестали нагонять ужас, он включил телефон.
Тот сразу зазвонил. Точно только и ждал этого.
- Хы-э... – выдохнул в трубку.
- Привет, - буднично сказала мембрана.
Голосом б ы в ш е й.
- Ах-м...
- С тобой всё в порядке?
- Сейчас почти да... – вернулась, наконец, речь. – Как ты?
Молчание.
- У меня всё нормально.
Опять молчание.
Неожиданно вспомнил - остро, выпукло – распахнутое окно и рабочих на крыше. Грохот листов, молотков, трамваев...
- Десять лет прошло...
- Двенадцать, - сказала она.
Никаких шорохов и тресков в телефонной трубке. Почему о них так любят писать в книжках...
Ничего. Тишина. И голос.
- Я замужем. Детей нет.
Вытянул из мятой пачки сигарету. Пачка упала на пол, оскалилась жёлтыми фильтрами. Похожа на лошадиный череп.
- Ты счастлива?
Тишина.
- Нет. Всего лишь благополучна. А ты?
Прикурил. Кашлянул.
- Да. Но – нет.
В трубке тишина.
Никаких помех.

Кроме одной.

©Вадим Чекунов

Что тебе в имени моем

Некоторые считают, что никнейм - это полная ерунда и берут себе какой попало ник.
Для них:
Страшные истории о неправильно выбранном нике.

Один мальчик решил назваться dEvIl666 в одном чате. И ему в приват посыпались сообщения от экзорцистов. Он испугался, вышел из чата и отключился от интернета. Но не тут-то было. К нему домой начали ходить сатанисты – жрать колбасу, курить в квартире и поклоняться мальчику. Уж чем он только не пытался вывести сатанистов: и молитвы читал, и танцевал полечку, и пел песни Тани Булановой – все напрасно. А еще у него начали расти рога и из ушей полезла сера.

А другой мальчик решил зарегистрироваться на форуме как FelixDzerjinskiy. И у него стал холодным ум, а сердце наоборот – горячим. От этого у него на шее постоянно выступает конденсат и изредка образуются грозовые облака. Но появились и положительные моменты. Например, маузер, кожаное пальто и памятник ему на Лубянке. Потом он завел еще двух виртуалов: Stalin и RomanAbramovich. И обрел власть и богатство. Ему бы остановиться дураку – так нет. В каком-то чате он взял себе ник «Троцкий». И на него со шкафа упал ледоруб.

Одна одинокая женщина-экономист, пытаясь развлечься в секс-чате, взяла себе ник Алинка_1996. И моментально стала девочкой Алиной 1996 года рождения. Теперь ее никуда не берут на работу, в барах не дают выпивку и не продают в магазине сигареты. И, что самое обидное, в секс-чате ее забанили.

Один мужчина, в том же секс-чате, зачем-то назвался Джоанной. Чатился, чатился, флиртовал с какими-то мальчиками, а потом решил сходить покурить. И в прихожей на него напала жена с криками «Обнаглела, сучка! Как у себя дома ходишь!», выдрала все патлы и расцарапала лицо. Он пытался ей что-то объяснить, но не смог. Потому что Джоанна оказалась англичанкой, и была ни в зуб ногой в русском. Потом две женщины сидели на кухне, пили чай и плакали навзрыд о том, какие же мужики кобели. Только Джоанна постоянно бегала в ванную, пялилась на себя в зеркало и лапала себя за сиськи.

А еще одна женщина взяла себе ник – БезотказнаяСексбомба. В тот же вечер у нее грудь увеличилась с нулевого до третьего размера, ноги стали длиннее, глаза выразительнее и вообще она стала сногсшибательной. И у нее появилась куча любовников. За это ее муж и убил.

А еще один мужчина взял себе никнейм «Админ». И стал хорошим системным администратором, специалистом по сетям, юниксам, линуксам и прочему барахлу. Жалеет страшно. Еще бы – раньше ведь был нефтяным магнатом.

А какая-то совершенно другая девочка решила завести дневничок на майлру и назваться там СекС_69. С тех пор никто не видел ее лица.

Вот так вот.

(frumich)

Оператор, Будьте Добры

Я был совсем маленьким когда у нас в доме появился телефон- один из
первых телефонов в нашем городе. Помните такие большие громоздкие
ящики-аппараты?
Я был еще слишком мал ростом чтобы дотянуться до блестящей трубки,
висевшей на стене, и всегда зачарованно смотрел как мои родители
разговаривали по телефону.

Позже я догадалася, что внутри этой удивительной трубки сидит человечек,
которого зовут: Оператор, Будьте Добры. И не было на свете такой вещи,
которой бы человечек не знал.
Оператор, Будьте Добры знал все- от телефонных номеров соседей до
расписания поездов.
Мой первый опыт общения с этим джином в бутылке произошел когда я был
один дома и ударил палец молотком. Плакать не имело смысла, потому что
дома никого не было, чтобы меня пожалеть. Но боль была сильной. И тогда
я приставил стул к телефонной трубке, висящей стене.
- Оператор, Будьте Добры.
- Слушаю.
- Знаете, я ударил палец... молотком.....
И тогда я заплакал, потому что у меня появился слушатель.
- Мама дома? -спросила Оператор, Будьте Добры.
- Нет никого, - пробормотал я.
- Кровь идет?- спросил голос.
- Нет, просто болит очень.
- Есть лед в доме?
- Да.
- Сможешь открыть ящик со льдом?
- Да.
- Приложи кусочек льда к пальцу, -посоветовал голос.

После этого случая я звонил Оператору, Будьте Добры по любому случаю. Я
просил помочь сделать уроки и узнавал у нее чем кормить хомячка.

Однажды, наша канарейка умерла. Я сразу позвонил Оператору, Будьте Добры
и сообщил ей эту печальную новость. Она пыталась успокоить меня, но я
был неутешен и спросил:
- Почему так должно быть, что красивая птичка, которая приносила столько
радости нашей семье своим пением- должна была умереть и превратиться в
маленький комок, покрытый перьями, лежащий на дне клетки?
- Пол, -сказала она тихо, - Всегда помни: есть другие миры где можно
петь.
И я как то сразу успокоился.
На следующий день я позвонил как ни в чем не бывало и спросил как
пишется слово "fix".

Когда мне исполнилось девять, мы переехали в другой город. Я скучал по
Оператору, Будьте Добры и часто вспоминал о ней, но этот голос
принадлежал старому громоздкому телефонному аппарату в моем прежнем доме
и никак не ассоциировался с новеньким блестящим телефоном на столике в
холле.
Подростком, я тоже не забывал о ней: память о защищенности, которую
давали мне эти диалоги, помогали в моменты недоумения и растерянности.
Но только став взрослым, я смог оценить сколько терпения и такта она
проявляла, беседуя с малышом.

Через несколько лет после окончания колледжа, я был проездом в своем
родном городе. У меня было всего пол-часа до пересадки на самолет.
Не думая, я подошел к телефону-автомату и набрал номер:
Удивительно, ее голос, такой знакомый, ответил. И тогда я спросил:
- Не подскажете ли как пишется слово "fix"?
Сначала - длинная пауза. Затем последовал ответ, спокойный и мягкий, как
всегда:
- Думаю, что твой палец уже зажил к этому времени.
Я засмеялся:
- О, это действительно вы! Интересно, догадывались ли вы как много
значили для меня наши разговоры!
- А мне интересно,- она сказала,- знал ли ты как много твои звонки
значили для меня. У меня никогда не было детей и твои звонки были для
меня такой радостью.
И тогда я рассказал ей как часто вспоминал о ней все эти годы и спросил
можно ли нам будет повидаться, когда я приеду в город опять.
- Конечно, -ответила она,- Просто позвони и позови Салли.

Через три месяца я опять был проездом в этом городе.
Мне ответил другой, незнакомый голос:
- Оператор.
Я попросил позвать Салли.
- Вы ее друг? -спросил голос.
- Да, очень старый друг, - ответил я.
- Мне очень жаль, но Салли умерла несколько недель назад.

Прежде чем я успел повесить трубку, она сказала:
- Подождите минутку. Вас зовут Пол?
- Да
- Если так, то Салли оставила записку для вас, на тот случай если вы
позвоните... Разрешите мне прочитать ее вам? Так... в записке сказано:

"Напомни ему, что есть другие миры, в которых можно петь. Он поймет."
Я поблагодарил ее и повесил трубку.

©Paul Villard