September 26th, 2008

Ромашки

Ляля, гаси свет и ложись спать!

- Я ещё не хочу, мам.

- Надо заставить себя. А то завтра не проснёшься. Папа ждать не будет, уйдёт без тебя.



Чтобы опять без меня - такого допустить нельзя. Придётся считать слонов, верблюдов и кого там ещё, чтобы утром, в четыре часа, вскочить, как ванька-встанька и бегом одеваться. Завтра папа берёт меня в лес. Мы будем искать грибы.

Раньше мне это дело не доверяли: я была маленькая и глупенькая, могла потащить в рот всякую поганку. А сейчас я уже совсем взрослая: во второй класс перешла. С одной четвёркой. По чистописанию. Остальные - пятёрки, вот!

И грибы я уже умею различать. Папа ходил в лес, приносил оттуда полные корзинки и мне показывал. И говорил, как что называется. Я умею отличить коричневый подосиновик от подберезовика, а это, между прочим, не каждый может. Красноголовый подосиновик любой дурак отличит, а я и коричневую шляпку видела, и серую, и беленькую. И всё это были подосиновики. Я знаю десять сортов разноцветных сыроежек, знаю рыжие граммофончики-лисички, знаю лекарственную чагу, знаю опята летние и луговые, даже видела и держала в руках редкий гриб заячье ухо.

Завтра папа мне покажет, как они растут. Какие в траве, какие под соснами, какие в низинках, какие на пригорках, а какие прямо на деревьях. Надо утром проснуться!



Я представляю себе длинную вереницу слонов, шествующих на водопой. Вот они, большие, серые, мерно ступают друг за другом, помахивая хоботами. Топ, топ, топ... Протопал слон-папа, протопала слониха-мама, за ними слонята: один, два, три, четыре...

Нет, со слонами не получается. Они же все грибы растопчут!



...Песок. Пустыня Сахара. Движется длинный караван верблюдов. Погонщик тянет заунывную песню. Верблюды вышагивают важно, подняв свои надменные морды. И у каждого на спине - тюки. А в тюках - какие-нибудь восточные узорчатые ткани, расшитые золотом тапочки с загнутыми кверху носками, сушёные финики... Первый верблюд шагает мимо, позвякивая колокольчиком, второй, третий, десятый...

Нет, с верблюдами тоже ничего не выходит. Ну откуда в пустыне грибы? Там же вечная засуха!



...Лесная поляна. Хитрая лисица вывела своих детей на прогулку. Вот они крадутся в траве. А впереди - два заячьих уха. А лисята не знают, что это грибы. Они думают, это зайчонок, хотят его поймать. Они крадутся, принюхиваются, опустив к земле острые рыжие мордочки. И хвостики у них завиваются кольцом... Они замирают перед прыжком... И превращаются в маленькие граммофончики. Лисички! Вот они как растут...



- Ляля! Уже полпятого! Папа уходит!

Как это уходит?! Без меня?!

У меня все приготовлено с вечера: спортивные шаровары, мальчиковая ковбойка, курточка с капюшоном. Сапожки резиновые на крыльце.

- А завтракать? - кричит мама.

- Некогда! Потом!



Вокруг ещё сумерки. Солнышко спит. Мы с папой правильно встали: в лес надо входить с первым лучом солнца, и этот луч сам тебе укажет потайные грибные места.

Лес далеко. Туда идти надо целый час, не меньше. Семьдесят семь потов сойдёт, пока доберёшься. Папа шагает широко, я за ним еле поспеваю. Он толкает впереди себя самодельную тележку - фанерный короб на колёсиках от старого велосипеда. Корзинку не взял. Значит мы много-много грибов соберём! И сами все наедимся, и насолим, и насушим, и соседей накормим!



Над лесом проступает малиновая полоска. Чуть выше малиновое переходит в нежно-лиловое, лиловое - в голубовато-зелёное, зелёное растворяется в молочно-белом. Солнышко просыпается. Надо торопиться, чтобы с первым лучом...

Мы идём по тропинке. Если с неё сойдешь - трава там выше колена. Это папе. А мне - выше пояса. Я вся буду мокрая, потому что роса.

Надо мной столбиком вьётся мошка. Лезет в нос, в глаза, путается в волосах. Такая нахальная! Я отмахиваюсь, хлопаю себя по щекам. А папа идёт спокойно. Ему хоть бы хны.



- Папа, почему тебя мошки не едят?

- Невкусный, наверное.



А я, значит, вкусная. И эти мерзкие летучие твари мной завтракают. Им хорошо, а у меня, если честно, уже бурчит в животе. Так громко бурчит, что папа услышал. Что-то достал из-за пазухи, завёрнутое в тряпицу.



- На, перекуси. Я же знал, что ты проспишь и поесть не успеешь.



У меня в руках два ломтя хлеба и несколько перышек зелёного лука. Ломти смазаны маслом, посыпаны солью и сложены - масло к маслу. Мама это называет «сэндвич». Слово из английского языка. Мама его преподаёт.

Я кусаю толстый сэндвич, широко разевая рот. Мне в рот влетает мошка. Выплевывать поздно. Съедаю весь хлеб и все луковые перья.



- Папа, а ты попить ничего не взял?



Папа распахивает штормовку. У него на ремне прицеплена алюминиевая фляжка. Старая, помятая. С войны осталась. Папа был на фронте, дрался с фашистами. А я родилась, когда войны уже не было. Я её только в кино видела. А там всё понарошку. Папа смотрит кино и всегда говорит: «Опять враньё. Не так всё было».

Вода во фляжке с каким-то привкусом. Приятным.

- Что ты туда бросил, папа?

- Душицу. Я тебе покажу эту травку.

Он делает шаг в сторону и срывает стебелек с мелкими лиловыми цветочками. И правда - душица. Потому что душистая.



Над лесом уже целое зарево. Как будто кто-то поджёг деревья. Их уже можно различить. Вон там, левее - молодой осинничек, справа - сосны, а прямо - ёлочки.

Мы сворачиваем влево. Мы уже на опушке. Я начинаю смотреть себе под ноги: вдруг прямо сейчас попадется гриб? И - натыкаюсь на папу.



- Ну-ка садись. Повезу тебя, как принцессу. Только уговор: смотреть будешь не на дорогу, а на меня.

- Почему?

- Секрет. Потом узнаешь.



Секреты я обожаю. Я усаживаюсь в фанерный короб. Подо мной не развалится, я лёгкая. Папа везёт меня по тропинке между деревьями, и я вижу, как у него за спиной начинают золотиться стволы. Первый луч! Под этими осинками должны быть грибы! Папа, остановись! Давай посмотрим! Но папа везёт меня дальше. Потом говорит:

- Закрывай глаза и вылезай. Пойдем пешком. И не подглядывай, а то секрет не узнаешь.

Он ведёт меня за руку. Я не подглядываю. Наконец мы останавливаемся, и я слышу:

- Можешь открыть глаза. Только смотри, не ослепни.



Я ничего не понимаю. Откуда взялось столько белого? Ведь только что было лето... Овчинные шапки, сугробы, кучевые облака под ногами. Я стою по колено в небывалой воздушной кипени и не могу ступить ни шагу.

Поляна - огромная, как стадион. И вся, вся сплошь покрыта этими маленькими круглыми глазуньями: внутри жёлтенькое и беленькое по краям. И ничего здесь больше не растёт, совсем ничего, ни одной травинки! Ромашковый город, ромашковое царство, ромашковая планета. И мы с папой - такие большие, тяжёлые, неуклюжие инопланетные чудища в толстых водолазных скафандрах. Папа наклоняется и выдергивает из земли один цветущий кустик. Потом ещё, ещё, ещё...



- Ну, чего стоишь? Собирай!



Мне жалко разрушать ромашковое царство. Оно такое чистое, такое нарядное - само совершенство. Но папа говорит:

- Собирай, собирай. Выдёргивай через один. Видишь, как им тесно? Кустики душат друг друга. Надо им дать простор. Тогда каждый будет сильный, красивый, с крупными цветами.

Я не знала, что ромашки в лесу тоже надо прореживать, как морковку на огороде у бабушки. Оказывается, надо. Мы набираем большие охапки цветущих кустиков и складываем на тропе. У них терпкий, горьковатый, совсем не цветочный запах. Но его хочется вдыхать и вдыхать. Запах леса. Дикий, пугливый, порывистый, как движения косули, почуявшей охотника.

Наконец вырастает целая пахучая гора. Что с нею теперь делать? Папа достаёт из-за голенища страшный армейский нож. На него даже смотреть боязно, такой он острый и зловещий. Но папа делает этим ножом совсем не страшную работу: он берёт пучок ромашковых кустиков и отсекает корешки-хвостики. Потому что они в земле. А без хвостиков - уже букет получается. Я помогаю. Я складываю готовые букетики в нашу тележку. И скоро она уже наполнена до краев. Мы возвращаемся в деревню. Без единого грибочка.



Мы движемся окольным путем, чтобы пройти по главной улице Ленина, где самый большой колодец, клуб и правление колхоза. И магазинчик тоже там. Маленький такой, называется «Сельторг». На улице Ленина всегда много людей. А сегодня будет ещё больше, сегодня воскресенье.



Мы встречаем тётеньку с двумя козочками и хворостиной. Папа вынимает из тележки пучок ромашек и вручает ей. Она удивляется:

- Ты чо это, Макарыч, али праздник седни какой?

- Конечно, праздник. Ромашки расцвели! Поставь дома в банку с водой, комаров будут отпугивать.

- Скажешь тоже! У меня от комаров полынные веники развешаны. Вечно вы, городские, с причудами... Не поймёшь, на серьёз, али шуткуете.

Мы встречаем большую девочку, старше меня. А может, её уже и тетенькой надо звать. Нет, всё-таки девочка, только очень большая. Она ничего папе не говорит. Закрывает лицо букетом и сразу убегает.



Мы встречаем бабушку старенькую. Она деловито роется в коробе, отбирает понравившиеся кустики. Чем они отличаются от остальных, мы с папой не понимаем. Бабушка насыпает себе полный подол ромашек. Во рту у неё - ни одного зуба!

- То вшо худое, а енто жашушу. Шпашибо.



Мы встречаем много людей: тётенек, дяденек, девочек, старичков... И всем папа даёт по букетику ромашек. И все сперва удивляются, а потом улыбаются. А около магазинчика стоит голубая машина. Новенькая, аж сияет вся! Не удержавшись, я смотрюсь в зеркальце, прикреплённое возле кабины. Папа говорит:

- Кто же это, интересно, к нам на такой шикарной «Победе» приехал?

И вот они как раз и выходят. С покупками. Хлеб, консервы «бычки в томате». У дяденьки очки в золотой оправе, у тётеньки сумочка лаковая блестит. Дяденька кривится:

- Говорил я тебе, дальше поедем, всё купим! Ну что ты хотела найти в этом паршивом сельпе?

А тетенька тоже сердитая вся, шипит что-то сквозь зубы, мне не слышно. Только видно, что зубы у тётеньки золотые. И мне жалко тётеньку. Она ещё не старенькая, она как моя мама, а зубы ненастоящие. А у моей мамы все зубы свои.

А папе тоже стало жалко эту тётеньку, он самые крупные ромашки выбрал и ей подарил. И тётенька просвистела сквозь зубы: «Мерси». А потом отвернулась и уже возле машины своему дяденьке сказала: «Вот идиот!»



Я потом у папы спросила:

- Ты что, совсем не обиделся?

- На таких, доча, не обижаются...



Мы раздарили все ромашки. Все до одной. И пришли домой с пустым коробом. Мама спросила:

- А где же грибы?



Папа развёл руками:

- Нету грибов. Крупные вчера уже кто-то собрал, а маленькие ещё не выросли.



А я ничего не сказала. Потому что если врать не умеешь, то лучше молчать. Чтобы не выдать секрет. Если бы ты знала, мамочка, как трудно хранить секреты! Особенно от тебя...

Я долго хранила нашу с папой тайну. У нас был пароль: ромашка. Живая, засушенная или нарисованная. Если мне папа что-то не разрешал или отказывался купить, я ему дарила ромашку. Живую, засушенную или нарисованную. И он угощал меня мороженым на последний рубль, вёл меня кататься на взрослых цепочных каруселях, отпускал с мальчишками на каток...



Однажды он поссорился с мамой и уехал от нас. Я послала ему открытку с самой красивой ромашкой. Я написала на ней одно слово: «Вернись». И папа впервые отказался выполнить мою просьбу. Пароль не подействовал. Он написал мне длинное письмо. О том, как полюбил другую женщину, о том, что я должна это понять, что в жизни бывает и так...

Понадобилось целых одиннадцать лет и много-много ромашек, чтобы папа вернулся домой.

Мне было двадцать шесть, я уже была замужем. Мы вызвали такси и поехали в загс. Вчетвером. И мы с мужем были свидетелями на регистрации. Плешивый жених и седая невеста расписались во второй раз. И папа подарил маме огромную охапку крупных садовых ромашек. Ровно столько, сколько открыток я ему послала за одиннадцать лет...

Мама была недовольна. Она мечтала получить охапку черёмухи, которой он её засыпал в день их первой свадьбы. А я сказала:

- Мама, ты ничего не понимаешь. Ромашки приносят счастье. Когда я была маленькая...

И папа приложил палец к губам:

- Тс-с! Это секрет.


© Лина Гаева.

Феромоны

- Ну и чё делать бум? – задумчиво просипела Светка, трогая обмотанный вокруг намазанной скипидарной мазью шеи шарфик, - заеблася я уже так.
- Дааааа, - глубокомысленно протянула Машуня, - так оно не жысть, канеш. Чё ты, Светк, я ж понимаю всё…
- Ну и воооот… - Светка снова потеребила шарфик. Её пухлые пальцы скользнули ниже, к торчащим сквозь ситцевый халат соскам, - Вона, опять встали! Если я сёдня не поебусь ни с кем, то точно жить незачем.
- Сёдня-то точно не поебёшься, - мудро заметила Машуня, глянув на часы, полчаса до конца сёдня осталось – точняк не поебёшься. Да и завтра… с твоей-то рожей! – Машуня прыснула в кулак, уворачиваясь от полетевшей в неё подушки.

Вскочившая с обиженно скрипнувшей панцирной сеткой кровати Светка остановилась перед трюмо. Вздыхая и скупо, «для порядку» матерясь, она методично давила усыпавшие лоб и щёки багровые угри, увенчанные желтоватыми маковками гноя. После каждого успешно изгнанного с лица гада, Светка брезгливо вытирала пальцы о полу халата и, тыкая ватной палочкой в пузырёк йода, прижигала наливающиеся кровью ранки.

- Светк, ты сейчас на эту похожа… ну как её… в телевизоре была такая - в веснушках рисованных… - Машуня с интересом и явным сочувствием наблюдающая за телесным экзорцизмом подруги пощёлкала пальцами, вспоминая, - на эту, ебать её, на Пэппи! Кино было детское такое! Только она тощенькая была – раза в четыре, ага… - Машуня снова съёжилась под грозным взглядом Светки, - Ну Свееееет, ну чё ты…
- А ничё, - рубанула ещё более просевшим голосом Светка, - хватит мне уже мОзги ебать своей культурностью. Мне не про кины слушать, надо, а мужика! А то эта зараза гнойная ещё и на сиськи перейдёт. Знаю, было так уже в том году, когда я ещё с Вовкой не задружилась.
- Дык а чё тянула? Чё принца-то ждала стока? – Машуня повернулась на спину и потянулась, - Или Вовку обратно ждала? Там же уж через месяц всё ясно было – обженят как нефиг делать!
- Тошно мне было, Машк… И сейчас тошно. Ток тогда тошно было из-за предательства его сучьего, а теперь из-за заразы этой! Чё ж делать-то? Прыщи от недоёба, а недоёб от прыщей – замкнутый круг, ровно как в анекдоте, - Светка закашлялась и потуже затянула шарф, заправив его концы под халат.

Сумрачно ворча и осаживая Машунины несмелые попытки полуночного веселья, ещё недавно каждый вечер царившего в их общежитской комнатушке, Светка щёлкнула выключателем и улеглась в свою кровать. Синеватый свет фонаря, легко проникнувший в комнату сквозь тонкие синтетические занавески, неровными пятнами лёг на потолок и шкафы, засеребрил давний Вовкин подарочек - крытый перламутром керамический подсвечник, заставив Светку завозиться под одеялом и ностальгически вздыхать, запустив руку в растянутые «домашние» трусы.
- Свеет, Светка, - Машунин шёпот вырвал Светку из подступившей истомы, - Светка, я придумала!
- Ох ёпта, чего ещё? – Светка раздражённо замерла
- Ты про фероменты слышала когда-нибудь? – Машкина кровать недовольно взвизгнула
- Про чё?
- Или не фероменты? О, блин, феромонады что ли?..
- Это типа хламидий, что ль? – Светка повернулась, - так нахуя мне это? Я без гандонов в жизни ещё не еблась!
- Не, погодь… неправильно я сказала… Щас вспомню… Не феромонады, не ферменты, а о! Феромоны! – Машуня восторженно ткнула пальцев вверх, - Слушай! Это такие вещества невидимые, мы их вырабатываем организмом! – Машка спустила босые ноги на пол и заелозила ими в поисках тапок, - Короче, Склифосовский! Чем гуще эти феромоны, запах то есть, тем баба привлекательнее для мужиков! Помнишь, на первом курсе технаря Маринка была такая – ни кожи, ни рожи? А помнишь, какого она себе кента подцепила? Я её в том месяце видела у ЦУМа – подъезжает такая вся на «мазде» красной, ребёночка вытаскивает и идёт, курва, по магазину гулять! И ведь какая была страхуила, такая и осталась – только одета ваще отпад! Так ты чё, думаешь, он её за рожу полюбил или она, может, чёта в ебле особое делала? Да ни хуя! Это он по запаху на неё запал – бля буду!

Налив в стакан остывшей кипячёной воды и шумно прихлёбывая, Машуня шагала по комнате, рассказывая с интересом слушающей Светке всё, что припоминала о феромонах:
- А ещё я в «Спид-инфо» читала, что уже начали делать духи специальные, с феромонами. Ими подушишься и всё – мужик устоять не может! Ну это если свои феромоны природные не больно-то густые. Ну или если мужик не унюхивает их с ходу…
- Хм, - впервые подала голос Светка, - так где их купишь-то? Наверно только своим да нашим и то по блату? И денег наверно немеряно стоят?
- Не знаю... – озадачилась Машка, - их, вроде, по почте заказать можно… Хотя страшно: уплатишь такие деньжищи, а там подделка… Дааааа…
- Ну вот… опять услышала звон, а всё без толку! – Светка снова завозилась под одеялом, устраиваясь поудобнее
- Ой, Светка, так духи-то необязательно! Я ж говорю, организм сам эти феромоны вырабатывает! Вот я ещё в «Спид-инфо» читала, что Наполеон когда со всяких сражений возвращался, он своей жене, хуй помнит как её, Зожо… Жозы…
- Да на хуй! Вот ты, Машунь, умная девка у нас, начитанная – спасу нет, а память у тебя – гавно полное! – Светка победно ухмыльнулась
- Ну да, вспомнила - Жозефине! Нормальная у меня память, не бзди. Так вот, он ей письмо заранее посылал: мол, еду домой, через две недели буду, так что не мойся!
- Как не мойся, в смысле? – снова приподнялась на локте Светка, - вообще? Так из пасти же такой духан будет – мама не горюй!
- Неее, - запальчиво отмахнулась Машуня, - зубы-то и морду мыть можно, а вот тело всё и, в особенности, пизду – нельзя! Тогда феромоны скапливаются, а у мужика сразу встаёт и он больше даже думать ни о чём не может – только чтобы тебя выебать! Но пизду, подмышки там, сиськи – просто категорически мыть нельзя, вот!
Светка представила себе очередь мужиков, со стоячими хуями, толпящуюся под дверью её комнаты, и выгнулась в сладкой истоме, соединившей отвердевшие соски с мигом увлажнившейся вагиной этакой вольтовой дугой.
- Так значит две недели? – хриплый Светкин шёпот прозвучал зловеще
- Ага, - пискнула Машуня, забираясь в постель - Свееетк, а я тоже мыться не буду… чёта мне одной тоже совсем не сахар, хоть и без прыщей пока, тьфу-тьфу-тьфу.

Битва за феромоны неожиданно вселила в обитательниц девятиметровой комнаты общаги техникума пищевой промышленности уверенность в светлом будущем. Сполоснув лицо и почистив зубы, Светка с Машуней ежеутренне гордо удалялись из общей душевой, кидая, на истово трущихся цветными мочалками девок презрительные взгляды просвещённой элиты. Вечерами, укладываясь по кроватям, экспериментаторши потирали ладонями свои промежности, удовлетворённо отмечали неуклонно крепчающий запах и предавались мечтам, эротичности коих позавидовала бы тупая французская шлюшка Эммануэль.

К исходу второй недели, подсчитав содержимое своих подматрасных копилок, подруги отправились на рынок.
- Машунь, а вот я думаю, надо бельё купить красивое, - Светка недоумённо посмотрела на отодвинувшегося от неё пожилого мужика и вновь склонилась к Машкиному уху, - Импотент, наверно, вот и дёргается, ага?
- Ага, - Машуня окинула мужичка презрительным взглядом, - а то и пидарас. А бельё – обязательно! Тока недорогое – он же его, наверняка, сразу на мне разорвёт…
- Дааааа… - Светка мечтательно улыбнулась, - На следующей выходим, не зевай!

Сопровождаемые весёлой стайкой бродячих собак, непонятно с чего увязавшихся за ними с самой автобусной остановки, подруги двигались по торговым рядам, придирчиво и сурово разглядывая потенциальные обновы. Вдоволь наторговавшись и прикупив по паре колготок, стрингов с бусинкой и цветных кофточек «в обтяжечку», они вынырнули из толпы и помчались к газующему у остановки старенькому «Икарусу». Наглые собаки, не отставая, бежали за ними до автобуса. Один, видать самый шустрый, вскочил на подножку, сверкнув торчащим из под свалявшейся шерсти розовым хуёчком, но был безжалостно скинут Светкой под суровый окрик: «С собаками нельзя, ёпта!»
- Это не наша собачка, - поспешила оправдаться Машка, протягивая суровому водиле два червонца, и, обернувшись, зашептала, - Ой… Свееееет…а ты видела, что у собачки хуй стоял?
- Ну и чо?
- Как чо, дура! Это же они феромоны почуяли – вот чо! – Машка огляделась по сторонам, - вот зуб даю, что у водителя, как мы вошли, хуй встал. Прикинь, Светк, - Машка хихикнула, - он автобус ведёт, а сам удивляется: «И чё это у меня хуй торчком?»
Тихо гогоча, всю оставшуюся дорогу они рассматривали волнующий бугорок в
штанах водителя, сомневаясь – стоит или всё-таки штаны у него больно мешковатые?

Звонок будильника вырвал Светку из сладостных объятий кого-то среднего между подлецом Вовкой, бросившим её ради круглозадой процедурной медсестры, и Брюсом Уиллисом. Томно потянувшись на отозвавшейся скрежетом койке, Светка улыбнулась залившему комнату солнечному потоку.
- Мааашк, а ну вставай, засоня! Пошли бошки помоем, а потом на термобигуди накрутимся! Я знаешь как хочу? Вот по бокам локоны выпущу, а сзади на шпильку подколю и чёлочку полукругом!
- Ммммм… и я… - Машка повернулась к стене и снова засопела
- Машка, вставай, кому говорю! Пошли бошки мыть! Сначала ты мне пополиваешь, потом – я тебе. А то смоется ещё весь феромонизм накопленный...
- Встаю-встаю, - Машка заворочалась и выбралась из под одеяла, принюхиваясь - Блин, чёта я уже и сама чувствую, как они пахнут…
- Да не говори-ка, - Светка вздохнула, - У меня все трусы этими формалинами уже пропахли.
- Феромонами! – в очередной раз поправила Машуня, - зато каких мужиков мы сёдня с тобой подцепим, подруга! Тока тебе надо прыщи получше замазать, чёта ты сегодня совсем цветёшь…


В третий по счёту клуб на улице Одоевского их всё-таки пустили. Уплатив по полтиннику за вход – «Девушкам скидка» - они устало прошествовали через полупустой, залитый клубами вонючего дыма танцпол к барной стойке.
- Ффуууух… ноги гудят просто… - Машка старательно угнездилась на высоком крутящемся табурете и закинула ногу на ногу, - Не, Светуль, в эти уродские клубы с фейс-контролем нам сразу не надо было соваться. Ты видела, кого они там пропускают? Только жердей каких-то в блядских платьях. Ну мы-то и здесь, - она оценивающе окинула публику быстрым взглядом, - охмурим кого надо.
- Да уж… - Светка уныло поглядывала на заметные даже в полумраке мокрые пятна в подмышках, - Ты какого хрена побежала-то? Смотрите какая цаца – бомжарика какого-то там она испугалась!
- Ну да! – Машка нервно ухватила со стойки пластиковую соломинку, - Тебя-то он за руку не хватал! «Пойдёмте, девчата, посидим с нами!» - гнусаво передразнила она и передёрнула плечами.
- Треснула бы по башке ему, да и делов… Ой… - Светка пискнула и замерла: из темноты зала на них надвигались трое мужиков. Одеты прилично, даже шикарно, можно сказать – быстро прикинула Светка – ну вот они, феромонады наши…сработали!
- Девушки, почему скучаем? – коренастый крепыш в полурасстёгнутой гавайке облокотился на стойку, блеснув массивной лентой цепочки, и подмигнул Машке, - бармен, сделай девочкам по «мохито»!
- И пива, - томно протянула Светка, поигрывая плечами перед усевшимися рядом друзьями крепыша.
Елозя по шаткому табурету в такт музыке, Машка хохотала над тостами, которые Олег провозглашал, старательно копируя кавказский акцент.
- А что, девчонки, может, наверх поднимемся? – худой и до жути серьёзный Радик оторвался от созерцания Светкиных ног, затянутых в блестящие колготки, - сидим тут как дети. А там – номера, тишь, покой…
- Ну да, - подхватил Олег, - выпивку туда закажем и закусь. Ну?
- А мы и не против совсем! – Светка колыхнула боками и притворно строго взглянула на подхватившего её молчаливого Диму, - что, полапать решил?
- Ну что Вы, Светочка, - Дима ухмыльнулся, - Просто помог даме спуститься.
- Да ладно тебе – помацал девочку, так чего смущаться? – Машка, пошатываясь, пошла за Олегом.

-Ух тыыыыыы… - Светка притулилась к дверному косяку и огляделась, - красиво-то как! А что, тут и кровать имеется? И диван ещё?
- И кровать, и диван, и ванная – всё что надо для отдыха тут есть, дорогая, - Радик щёлкнул выключателем и прошёл к стоящему в центре комнаты столу, - сейчас закусь принесут и посидим нормально.
Плюхнувшись в широкое кресло, Машуня довольно показала Светке язык. Олег включил музыку и присел рядом. Дима повёл носом:
- Хм… чем у них тут воняет так?
- Наверное, мышь где-нибудь за плинтусом сдохла, - отозвался Радик, - у нас в офисе так было чуть не месяц. Потом нашли.
- Хм… - Дима снова принюхался

Прибавив громкость и пританцовывая, компания наблюдала за сноровисто расставлявшим тарелки с закуской и запотевшие бутылки официантом. «Мальчики, мы носики попудрить» - жеманно хихикнула Светка и потащила Машуню в ванную.
- Делить нас пошли, кокетки! – довольно ухмыльнулся Олег
- Мужики, вы как хотите, а я сейчас домой сматываюсь, - Дима ухватил со стола пару бутербродов и зачерпнул ложку салата.
- Эй, ты чего? Они же дадут без проблем!
- Не, так не пойдёт. Вы чё, не поняли, что это от них воняет? От девок, в смысле.
- Да ну… - Олег озадаченно принюхался
- Ну и хуй с ним, - Радик потёр заросшие курчавыми волосами руки, - В душ их, да и в койку! Отмоются – мало ли, плясали, вспотели…
- Угу… спортсменки – ещё скажи. Не, я – пас.
Проводив, вообщем-то кстати уперевшегося приятеля, Олег и Радик подскочили к дверям ванной:
- Девчёнкииии, ауууууу! – Радик толкнул незапертую дверь и через секунду просторная ванная наполнилась возмущёнными криками.
- Да отпусти ты меня, оглашенный! – вопила Светка, - да я сама разденусь, ты чего – с глузду съехал совсем?!
- А теперь все в душ, в душ, я сказал! – Олег с хохотом запихивал упирающихся полуголых девчонок в душевую кабинку. Радик включил воду и, отскочив, захлопнул дверцу.
Внезапно протрезвевшая от ударивших в густо замазанное тональным кремом лицо водяных струй Светка зажмурилась: ну всё, конец феромоновому счастью.
- Мааааш… - она шумно всхлипнула и разревелась.
- Ну чего встали, - вскинулась Машка на прижавшихся к матовому стеклу мужиков, - в комнате подождите, кобели!
Через двадцать минут рыданий по утраченным феромонам, смывшейся косметике, слипшимся от намокшего лака причёскам и ежеминутных постукиваний в двери, прерывавшихся неожиданно грозным Машкиным «Подождите вы бля!», закутавшись в необъятные полотенца, они вышли в номер.
- Эээээ… С лёгким паром… - Олег растерянно посмотрел на испещрённое черными полосами несмывшейся туши опухшее лицо Машуни, перевёл взгляд на покрытые жёлто- багровыми пупырями лицо Светки, - а мы тут с Радиком… нам тут позвонили – срочно надо на работу ехать…
- Ддда… очень срочно… - Радик метнулся к двери, - ты выходи, я расплачусь пока!

- Ну вот… нашли себе ёбарей… - Светка всхлипнула на звук захлопнувшейся за Олегом двери и его прощальное «Тут за два часа уплочено» , - Вот ведь придурки, а?..
- Угу... – Машуня подошла к столу и меланхолично жевалась, - надо было свет выключить, чтоб они рожу твою умытую в гнойниках всю не увидали… Наверное, решили, что у тебя сифак или ещё чего похуже.
- Да ты на свою рожу посмотри, дура! – Светка схватила Машуню за мокрые плечи и развернула к высокой зеркальной двери шкафа-купе…


Над горизонтом повисла, стремительно подрастая, красная полоса.

- Смотри, Светка, сейчас солнце всходить будет… Красиво-то как…
- Даааа… а там, поглубже, там даже какое-то фиолетовое небо получилось, видишь? – Светка обняла подругу и вздохнула, - Не, ну надо же было на таких уродов нарваться, Маш? Если б не этот дурацкий душ, так еблись бы сейчас на всю катушку. Фероменты-то – работают, факт! Из-за них, козлов, ни феромонов, ни-хре-на!
- И не говори, - Машка задумчиво поковырялась в ухе, - Светка, давай не будем падать духом. У нас же вся жизнь впереди! Мы обязательно снова попробуем – тем более, что уже убедились, что срабатывает! Вот прямо завтра и начнём, правда?!
- А хуле делать – завтра, так завтра. Пошли, чего стоять-то?

Небо розовело, наливаясь прозрачным утренним светом.



© ГаццкайаВетьмо

Чмоки

Эта реальная история случилась в одном городском учреждении культуры, а точнее в одном из мест общественного пользования данного официоза. Короче, туалетный инцидент.
Конечно же, виноват ремонт. На неделю перекрыли женский туалет на третьем этаже и перевели его в мужской на втором. Но дело даже не в этом, дело в том, что некий Федот Иванович заведующий сектором поэзии в данном издательстве был склонен к задумчивости. Он уходил в себя и подолгу оттуда не возвращался, хотя внешне он присутствовал: сидя за своим рабочим столом, стуча каблуками в коридорах, бросая фразы из своего внутреннего монолога в лицо случайному собеседнику. Ото всего этого он слыл чудаком, что вполне естественное звание для поэта. У Федота Ивановича была поэтическая органика.
Есть две категории поэтов: те, которые с лапшой на ушах и те, у которых – перхоть. Те, которые с лапшой не признают никаких других поэтов категорически, кроме себя Великого, однозначно. Все другие – гавно, то есть не поэты, cчитают они.
Те, которые с перхотью, помалкивают, иногда, впрочем, выступая с глубокомысленными рассуждениями. Но что-либо понять в них не представляется возможным, ибо они говорят не для этого, а просто для обозначения статуса. И ещё они постоянно пишут, в отличие от первых. Пишут, строчат в стол, в буфет, в диктофон, в телефон, в монитор,в мозговые извилины, в бумажные клочки, в заборы, в стены, в любую поверхность.
Федот Иванович был таким пишущим поэтом. Издал книжку стихов «Падение ввысь» и ныне полностью посвятил себя издательской деятельности. Теперь от него кое-что зависело и это работало на вдохновение.
По характеру – дотошен, но скромен, женат, в быту – тих. Если разговор не касается поэзии. И не дай Бог кому-либо к ней прикоснуться при нём. Заебёт вниманием.
И вот однажды, весь в себе, весь в задумчивости, мысленно правя очередную издаваемую рукопись ветерана литтруда, он шел по весьма конкретному делу в место общественного пользования, как обычно на втором этаже по коридору, вторая дверь направо.

Вторым персонажем рассказа явилась неприметная женская особь по фамилии Маханько-Энгельгард. Женская доля её была такова: первый муж – хохол Маханько работал прорабом и был агрессивен до рукоприкладства. За что она его очень любила. Бывало, получит тумаков, возненавидит всем сердцем до слёз, а потом неожиданно для себя возлюбит все душой или наоборот. «Кондратий» схватил хохла на седьмом году совместного проживания – апоплексический удар на производстве.
Маханько вышла замуж за еврея Энгельгарда, кстати, начальника бывшего мужа, фамилию которого она сохранила, как память. Еврей был злоебуч, но добр. Руки на жену не поднимал, за что она его полюбить так и не смогла. Охотно поднимал другое место и этим местом был активен шо пиздец, но не судьба. Поэтому он ушел к другой, оставив Маханько-Энгельгард без средств и, слава Богу, без детей.
Разведёнка потосковав, помыкавшись, нашла, наконец, место уборщицы в издательстве. Три этажа подмести, влажную уборку сделать и три туалета соответственно. На втором этаже у неё и подсобка была: креслице, тумбочка, шкафчик, инструмент. Подвесит табличку «Уборка» и балдеет с часок. Опосля идёт по этажам. Такая размеренная жизнь ей была по нраву. Опять же, среди людей, мужчин имеется в виду. Но те её не замечали, как будто она в слепом пятне у них постоянно пребывала. Уж и приоденется поярче, после того, как рабочий халат скинет. Да, кому оно надо?
Годы идут, душа просит, тело требует. Стала женщина молиться потихоньку, просить всевышнего послать ей встречу с желанным. Даже картонную иконку в подсобке поставила.

Так вот намолится, вспомнит своих мужей, яичко варёное съест, сосисочку, кефирчиком запьёт и за работу.
В тот день ей приспичило. Закрутило. Пошла она в кабинку, расщаперилась, присела и облегчилась.
В это самое время наш задумчивый поэт-издатель идёт на автомате по коридору в новых тапочках на резиновом ходу. Мягко так ступает, аки тать в ночи скользит. Дверь в туалет распахивает не глядя, проходит умывальную, расстёгивая на ходу ширинку и одновременно складывая рифмы мозгом. Поворачивает налево к кабинкам и заранее достаёт свой «огурец», готовый помочиться. Дверца в первую кабинку распахнута… Федот Иванович весь в задумчивости, напоминаю, то есть на внутреннем экране мозгового монитора лишь строчки плывут, рифмы, рифмы, блять…

А Маханько-Энгельгард в полнейшей расслабухе. Табличку на дверях повесила, тем более, здесь и сейчас - женский туалет, что подтверждается буковкой «Ж» на принтере отбитой и скотчем прилепленной. Сидит значит, облегченная, уперев руки в пухлые колени, глазки закатив, и зевает…
ЗевОта, зевОта уходи на Федота, с Федота на Якова, с Якова на всякого. Не обращайте внимание, это к слову.
Только она сладко зевнула и стала закрывать ротовую полость, как почувствовала в оной посторонний предмет, охуительно напоминающий ей о былом.

Всё произошло по-быстрому: Федот Иванович весь в рифмах с хуем в руке делает шаг к унитазу и чувствует им, что попал… не туда куда-то. Нельзя сказать, чтобы он так уж сильно хотел сцать. Просто по привычке и в прострации зашел отлить.
То место, куда он попал было влажным и тёплым. Оно облепило его хуй и стало ему приятно.

Маханько-Энгельгард раскрыла глаза и узрела перед носом паховую область неизвестного мужчины. Детородный орган, которого, нормальных размеров, кстати, был у неё во рту. Каким чудом это случилось, не её бабьим умом домысливать. Бабий ум, тем не менее, подсказал ей, что надо эту данность воспринять, как должное, как Божий промысел и воспользоваться ниспосланным ей благом. Что она и сделала. То есть начала сосать и сосание это возбудило весь её, ждущий ласки, организм до самой матки и всех придатков. Обхватив руками мужской зад, она сосала упоительно с причмоком.

Федот Иванович охуевший от эдакой метаморфозы, почувствовал внезапную телесную гармонию, давно им не испытываемую. Духовность духовностью, а телесная оболочка алкала своё. Жена, канешна, предоставляла соитие раз в месяц, отмеченное в календаре (безопасные дни, сами понимаете). Изменял ей Федот Иванович только с Музой, с Эрато, с которой он скользил над облаками среди воздушных замков… А тут такой эсклюзив!
Нет, Федот Иванович тотчас же вернулся из дальнего-далека в туалетную реальность. Йобанырот! Он узрел себя в кабинке, возле унитаза, на котором сидела баба (конечно, он её не помнит) и натурально отсасывала у него. Уму непостижимо! И где? В издательстве, чуть ли не на рабочем месте. Он, было, дёрнулся, но баба не отпускала. Схватилась ладошками за его хуясельник и причмокивает с оттяжечкой. Йобана!
Надо ещё напомнить, что хуй устроен таким образом, что он либо сцыт, либо ебёт. Одновременно не получится. А проссаться захотелось, однако.
- Вы это… можете на некоторое время, - пытается отвлечь Федот бабу от своего занятия, - прерваться на минутку, если это вас не затруднит… Мне бы отлить, только, - просит он.
До сознания Маханько-Энгельгард доходит, что ниспосланный ей высшими силами мужчина, хочет элементарно поссать. Но упускать его она никак не в силах. Поэтому женщина привстаёт и тянется губами к мужским губам, ручками же, ручками при этом, напряженный орган пытается направить к низу.
Федот рычит: - Не так резко, мадам, сломаете…
- Что вы, что вы, я же, как лучше хочу, - и она изгибается так, чтобы Федот смог наклониться до сливного бачка и в таком наклонном Г-образном положении внутренний клапан приоткрылся, и он смог опорожнить мочевой пузырь. Облегчив душу, он в недоумении застыл.
Маханько-Энгельгард молча перехватывает инициативу и, не отпуская, как слона за хоботок ведёт Федота в подсобку, прикрывая на защёлку входную дверь паходу. И там, на кресельце ляжки раздвинув, принимает гостя в свою разгоряченную ачму. Столько раз и в таком размере, на кои хватает поэтического мастерства Федота Ивановича. Можно сказать – поэма экстаза в трёх частях получилась. Первая – ам-фи-ам-фи-ам-фи- брахием! Вторая –дак-тилем, дак-тилем, дак-тидем! Затем и третья последовала, задняя стыковка – ана-пестом, ана-пестом, ана-пестом… Опа-на!

© Викторыч