September 15th, 2008

Купить за шыссят штук

Мы сидели на лавке и курили. Санёк еще ел семки, закидывая в пасть по три зерна между затяжками. У подъезда тормознула тонированая шаха, некогда модного цвета "баклажан".
- Сука, - Санёк сплюнул на асфальт.
- Чо эт? - я вопросительно глянул на кореша.
- Толян - сука, - пояснил он, - Не продает тазик свой эмалированый.
- А нахуя тебе "шестёрка"? - я задумался, почесал затылок, потом добавил, - Мазерати мистраль купе стопудов пачотнее тачила.
- А кто продаёт? - Санёк встрепенулся весь.
- А я знаю штоле? Может кто и продает. Я эт просто так сказал, прикольное название просто...
- Мудак ты... просто...
- Ыыыы!

Кореш демонстративно отвернулся, пока Толян заходил в подъезд:
- Слыш, а сколько она примерно стоит?
- Кто?
- Ну эта, как её, ну вот, ты только што сказал...
- Мазерати? Ну если новая...
- Нет, - Санёк заметно загрустил, - нахуй мне новая? Мне Толяна тачка нравицца. С места знаешь как рвёт! Только эта сука за неё просит дохуя, а у меня шыссят всево.
- Да ну... задний привод хуйня. Купи лучше зубило.
- Хуило, - передразнил кореш, - говорю же, всево шыссят.
- Фигова, Сань. А чо на базаре не посмотришь?

Санёк посмотрел на меня недоверчиво:
- Ржать не будешь?
- Гы-гы-гы, точно не буду, гыыыыы, - честно пообещал я.
- Карочи, я почему на неё запал, ну на шаху Толяновскую, - кореш сделал романтическое ебло, - Я там Юльку первый раз ебал.
- Понятно, - протянул я, - и чо, нивкакую?
- Нее, ну она пьяная канеш была...
- Да я про Толика.
- Толик - сука. На друге хочет нажыцца, блять.

Сашка, не меняя выражения лица, сидел и нехотя переплёвывал через губу. Влюбленный, хуле. Я толкнул его локтем:
- Спорим на ящик крепкой "Охоты"? Продаст, - я сделал паузу и уточнил, - через две недели прям.
- Да ну, я уж и в рассрочку предлагал, упёрся - нет и все, блять.
- Нисцы карочи, ну чо, спорим?
- Давай, хуле.
- Только нужна помощь твоя, пошли до аптеки прогуляемся.

В аптеке Санёк недоверчиво бубнил:
- Я понял, блять, ты умный просто пиздец. Хочешь ему колеса шприцем проткнуть? Гвоздем-то оно готичнее.
- Асёл, ты Саш, я ему укол сделаю. Сыворотку правды бля. И пока он под воздействием препарата будет находицца, продаст все что угодно, даже свою олимпийку финскую. Тебе не нужна кстати?

***

- Да иди ты нахуй, буду я еще позорицца как лошина последний, - Санёк осторожно нес перед собой ячейку яиц, - как бы она на меня потом смотрела, ну, продавщица эта?
- А тебе не похуй, оптовик затейник? - я отхлебнул пива, - бывают ситуации, когда нужно всего одно яйцо.
- Да ну. А ваще я с помидорами люблю яишнецу. Пригодицца.
- Кстати, уточнил сколько ящик "Охоты" стоит?
- Гы-гы-гы, сам лучше о дисконте позаботься.

У магазина, подняв пыль, припарковалась тонированая шаха. Все еще модного, в определенных кругах, цвета "баклажан". Из открытого окна появилась рожа Толика:
- Подбросить, пехотинцы?
- Продай машину, казёл, - поздоровался Санёк.
- Пашол нахуй, гы-гы-гы, 80 и ниибёт.
- За восемьдесят я себе эту куплю лучше... Мих, как её? А бля, Мизирати, во как!

***

- И ты прикинь, - Санёк посмотрел на меня подозрительно, - пошире открой окно, Мих... Ога. Ну вот. И он сам карочи такой приходит. Говорит хуй с тобой, забирай за шыссят. И еще запаску, новую почти.
- Конечно, ты его заебал потому што. Вода камень точит.
- Чо?
- Пословица такая.

Санёк повел носом и резко надавил на тормоз:
- Блять! Хуль ты пердишь-то? С пива штоли тебя прет так?
- Ога, есть на кого свалить, - огрызнулся я.
- Сука, не пойму, - Санек достал из под сидения освежитель воздуха и мощной струёй немного увеличил озоновую дыру над планетой.
- Пихта? - поинтересовался я.
- Хуихта, Мих, там в бардачке еще один баллончик, давай сюда, этот кончился блять.

Санёк выбросил освежитель в окно:
- Может этот пидар в коробку скоростную насрал перед продажей сука?
- Ты чо? Толик не может.
- Насрать?
- Срать-то он умеет. Коробку разобрать трудно, Сань. Ладно поехали в гараж.

***

Мы сидели на корточках и смотрели как ярко горит сидение. Заднее.
- Да лан, Сань, купишь себе новое. Оно стоит-то хуйню.
- Нихуя ты не понимаешь, Мих. Я ж на этом самом сидении её и ёб. Юльку.
- Какая разница-то?
- Нахуя мне этот рыдван теперь?
- Ну попросил бы Толика, чтоб он тебе одно сидение продал, хуле. Я то откуда знал?
- Да лан, покатаюсь и продам. Буду на Мизирати копить.
- Мазерати мистраль купе, - задумчиво сказал я, - у Вовки из шестнадцатого дома такая.
- Чо? У Вовки? - Санёк загадочно улыбнулся.
- Ога, у него.

Санёк отхлебнул пива:
- Не... Ну ты атжок! Медбрат блять, гыгыгы, - кореш рассмеялся, - Укол яичный, сука. А я ж тогда хотел на продавщицу ту наехать, типа хуле одно яйцо в ячейке пустое?
- Гы-гы-гы.
- И это, все-таки вперед тебе надо было садицца. Переднее тоже бы воняло шопесдец, да и стоит оно подешевле, наверно...
- Для Мазерати только трудно будет найти, - хитро подмигнул я.

© MGmike

Гороскоп

Шол дождь. Как щас помню. Небо такое хмуро-сопливое, мысли суицыдные, груди висят уныло. Жизнь гавно.
А когда жызнь гавно, что происходит? Правильно. Кто-то тебе звонит. Звонит, чтобы сообщить тебе о том, что дождь идёт, небо хмуро-сопливое, сисек нету, и жыть не хочецца. Не знаю как вам, а мне почему-то в такие сложные моменты всегда звонит Ершова.
- Привет! – Трупным голосом здороваецца Ершова, а я молчу. – Что, тоже всё хуёво, и сиськи как-то несвеже выглядят?
- Угу. – Подаю голос, и смотрю в окно. Там кал полный. – Я хочу умереть.
- Я тоже. – Ершова знает, когда мне нужна поддержка. – Я тоже. Так сделаем это вместе! Приходи щас ко мне. У меня текила есть.
Текила это хорошо. Вернее, плохо. С текилы я быстро нажыраюсь, и меня тошнит. Но в такой хмуро-сопливый день такие мелочи как-то похуй. Ниачём. Всё равно умирать не севодня, так завтра.
Собираюсь, выхожу на улицу, иду к Ершовой. Возле её подъезда наступаю в чей-то какашняк, но даже не говорю «Блять, штоп тебя пидоры казнили, сука». Я просто иду к Ершовой.
Пить и умирать.
- Пришла? – Зачем-то интересуется Юлька, открыв мне дверь.
- Нет. – Мрачно докладываю я. – Приехала. На лифте. Текилы не вижу.
- Правильно хихикаешь. – Ершова, судя по внешнему её виду, меня наебала. Умирать она не собираецца. Слишком уж цветуща. И шутит ещё, Коклюшкин в картонном лифчике. – Текилы нет. Нахуй текилу. Жызнь налажываецца, Лида.
Не вижу я этого. Не вижу. Хоть убейте. У Ершовой, может, и налажываецца. А у меня по-прежнему всё хуёво. О чём я тут же и сообщаю.
- Сука ты, Юлия Валерьевна. Я к тебе шла пить текилу и умирать. Ты меня, получаецца, паскудно обманула. Извольте получить пиздюль.
Я вскинула бровь, и ноги растопырила. Получилось очень свирепо. А Ершова не пугаецца.
- Ты веришь гороскопам? – Вдруг ни с того, ни с сего спрашивает.
- Если только они обещают мне ништяки и еблю. – Я зачем-то вывернула наизнанку свою душу.
- Тогда сегодня наш день, Лида! – Ещё больше обрадовалась Юлька, и дала мне дружеского подсрачника. – Чо ты тут раскрылатилась посреди коридора? Я и так знаю, что ты свирепа как сам пиздец. Давай, скидывай свои кирзачи, и дуй на кухню. У меня план есть.
- Чуйский?
- Пиздюйский, дура. У меня гениальный план есть. Щас поделюсь, если ты рожу попроще сделаешь.
Мрачно плетусь на кухню. Скидываю с табуретки наглую Юлькину кошку Фифу, сажусь, и начинаю пальцем рисовать на столе невидимую жопу. Ибо, я напомню, суицыдные мысли, и жызнь говно.
- Слушай меня! – Торжественно объявила Ершова, наступая на Фифу, отчего та непредсказуемо кинулась на мою ногу, и начала остервенело её драть. – Вот он: журнал «Лиза».
- Охуительный план. – Одобрила я Юлькин литературный вкус, и оторвала от ноги кошку. – ты предлагаешь мне запечь цуккини с турнепсом по вон тому рецепту?
- Нет. Я предлагаю тебе прислушаться к советам астрологов. – Юлька перелистнула страницу с рецептами, и помахала у меня перед лицом фотографией с каким-то страшным трансвеститским ебальником. – Михаил Семёнов, знаменитый астролог, оказываецца ахуеть какой Нострадамус! Щас объясню, почему.
Юлька шлёпнулась жопой на край стола, сев на мои пальцы, и принялась читать вслух:
- «Водолей. Водолеи сейчас переживают кризис…» Видиш, прям всё в точку! Так… «Жизнь кажется Водолеям напрасной, появляются суицидальные мысли. Это первые признаки депрессии» Не, ты смотри: прям всё как про меня! Так, чо тут дальше… А дальше всё хуёво, потом ещё хуёвее… Где это, блин? Вот. Вот, слушай: «Но двенадцатого ноября всё изменится. Вечером таинственные силы будут тянуть вас на улицу. У вас не будет сил им сопротивляться. В ночь с двенадцатого на тринадцатое ноября роковая встреча перевернёт всю вашу жизнь»
Ершова замолчала, и вызывающе посмотрела на меня. Я пожала плечами:
- Ну, клёво. А я тут причём? Ты хочешь сказать, что я и есть та самая таинственная сила, которая должна тебя выволочь на улицу, навстречу роковой встрече?
- Нет. Теперь слушай свой гороскоп. Ты у нас кто?
- Овен.
- Овен. Правильно. Тогда слушай: «Овны сейчас переживают кризис» Видишь, а? Слушай дальше. «Жизнь кажется Овнам напрасной, появляются суицидальные мысли. Это первые признаки депрессии» Понимаешь, да? Чёрт, этот Семёнов яибу какой астролог! Всё-то он знает, баллин.. Читаем дальше…
- Не надо дальше. – Я уже разгадала план паскуды-астролога. – Дальше всё будет хуёво, потом ещё хуёвее, а двенадцатого ноября некие таинственные силы вытащат меня на улицу и там на меня свалицца мешок ништяков. Так?
- О, нет! – Возликовала Ершова! – Хуй тебе! «Двенадцатого ноября всё изменится! Кто-то из ваших близких, Водолей по знаку зодиака, попросит вас оказать ему услугу, после которой ваша жизнь перевернётся» Ну, поняла?
- Да. Я поняла, что этот твой Семёнов тупо нахуячил одинаковый гороскоп всем подряд, а сам, поди, стоит у твоего подъезда в кожаном пальто, и эксгибиционирует хуй. В надежде, что ты, дура, поведёшься.
- Ну ты и уродина… - Скривилась Ершова. – Гороскоп у всех разный. Такой кал только у Овнов и Водолеев. Значит, у тебя, и у меня. И ведь всё в ёлочку катит. Смотри: у тебя всё хуёво. Так? Ты вышла на улицу, потому что я тебя попросила. Так? А у меня сегодня будет роковая встреча, и я Водолей! Короче, щас мы с тобой красимся-подмываемся на всякий-який, и идём на улицу навстречу моему щастью.
Я возмутилась:
- Знаеш чо? Это твоё щастье – ты и пиздуй на улицу. Кстати, будь осторожнее, у подъезда кто-то насрал. Подозреваю, что астролог Семёнов. Едем дальше: мне никаких встреч не обещано, поэтому я останусь тут и буду пить. Дай текилу.
- Да щас тебе. – Ершова спрыгнула со стола, и пнула Фифу, отчего та хрюкнула и перестала дышать. - Будь ты человеком, жаба старая. Ну, что тебе стоит пойти со мной навстречу моей роковой встрече? Тем более, у тебя там написано, что твоя жызнь тоже перевернёцца.
- Юль. – Я смотрела на вещи трезво, потому что собралась умирать, и решения своего пока не поменяла. – Юль, ты ёбнутая. С чего ты взяла, что эта встреча для тебя будет щастливой? Вдруг тебя выебет на улице бомж, заразит ящуром, и ты сдохнешь в корчах? А поскольку мне тоже обещано что-то непонятное, то, скорее всего, меня тоже выебут. И тоже явно какой-нить Укупник. После чего я напьюсь яблочнова уксуса, и умру в муках. Вообще, судя по всему, сегодня надо сидеть дома, и не искушать судьбу. Раз ты так веришь Семёнову.
- Нет. – Юлька была непоколебима. – Нет. Я жопой чувствую: сегодняшний день станет знаменательным. Чота мы с тобой, баба Лида, в девках засиделись. Пора бы нам женихов уже найти. А сегодня, чую, самый день для встречи женихов. И не спорь со мной! У меня предчувствие хорошее. Даю пять минут на то, чтобы ты нарисовала на ебле малиновую улыбку, и накрутила чёлку на бигудю А потом мы с тобой дружно выйдем на улицу, навстречу судьбе. Всё.
Через полчаса мы с Юлькой стояли возле её подъезда, и вглядывались в мокрую темноту.
- Ты жениха видишь? – Юлька вытянула шею, и посмотрела на меня. – Лично я вижу залупу.
- Астролога Семёнова? – Я тоже вытянула шею. – Вижу только помойку. И бомжа, кстати, тоже вижу.
- Тьфу на тебя. – Поёжилась Ершова. – Не каркай, дура. Где, блять, таинственные силы-то?
- В пизде. – Я замёрзла, и очень хотела домой. Поэтому позволяла себе грубости. – У Семёнова, блять, спроси. Он же Нострадамус, он же всё знает.
- Знаешь чо? – Нашлась Юлька. – А может, нам надо отойти подальше от подъезда, и там искать роковую встречу?
- Ага. Отойди. В темноту. К помойке поближе. Там тебе и будет жених, блять. Бомж, смотрю, уже и хуй достал.
- Дура. Он просто ссыт. – Юлька расправила плечи. – Короче, делай что хочешь, а я пойду.
- Куда?!
- Гулять.
- В такую погоду?! В одиннадцать вечера?!
- Да. Я чувствую, сегодня мой день.
- А я чувствую, что надо срочно идти домой, пока мне тут менингит ветром не надуло.
- Ну и иди!
- Ну и пойду!
- Ну и вали!
- Ну и сама вали!
- Подруга, блять!
- Идиотка, блин!
Поскользнувшись на чьём-то какашняке, Ершова въехала в темноту, навстречу своей судьбе.
А я пошла домой.
Умирать от депрессии. Которая теперь ещё более усугубилась.

***
Эпилог.

Телефонный звонок раздался в десять утра.
- Ты простишь меня, жаба? – Тихо, с надеждой спросили в трубке.
- Нет. У меня депрессия. Я всех ненавижу. А тебя в особенности. У меня теперь температура. Скоро я умру от менингита.
- Я печалюсь. – Голос в трубке посуровел. – Я очень печалюсь. У меня нещастье. Ты должна быть ко мне милосердна в такую минуту.
- Тебя выебал бомж? – Я мысленно приготовилась звонить знакомым врачам-венерологам.
- Нет. – Юлька тяжело вздохнула. – Хуже.
- Укупник? – Я мысленно приготовилась звонить знакомым врачам психиатрам.
- Ещё хуже. Я вчера зашла в какой-то трактир, и там накушалась вкусной-полезной водки. С горя. Ты ж меня бросила, жаба такая… Я, видимо, сильно накушалась, поэтому у меня теперь нет паспорта, денег, любимой белой сумочки, которая, кстати, была твоя, а так же отсутствует один сапог, и один зуб. Сразу говорю: я не виновата, я ничего не помню. Но не это самое страшное.
- Нет, Юля… - Я почувствовала как у меня задёргался глаз. – Самое страшное уже случилось. Ты проебала мою сумку! Теперь ты умрёшь.
- Похуй. – Юлька, казалось, совершенно не испугалась перспективы быть убитой. – Посмотри на календарь.
- У меня его нет.
- А у меня есть. И знаешь, чо там, на календаре?
- Осень?
- Осень. Ноябрь. Тринадцатое число.
- И что?
- Две тыщи седьмой год.
- Ахуеть какая новость.
- Да. А журнальчик, как оказалось, был за две тыщи третий… Понимаешь? – Юлька всхлипнула. – Мы с тобой уже четыре года как проебали своё щастье!!! Свою роковую встречу! Своих женихов с баблом и крепкими яйцами! НО!
Юлька замолчала.
Я ждала.
- НО. – В трубке явно расстроились, что эффекта не вышло. – Есть и хорошая новость! В новом журнале «Лиза» за ноябрь две тыщи седьмого написано, что тринадцатое ноября станет для Водолеев роковым днём, а Овнов ждёт сюрприз! Ещё не всё потеряно! Мы ещё встретим наше щастье!
Я переложила телефонную трубку в другую руку, облокотила плечом на стену, и сказала:
- Насчёт сюрприза это в точку. Знаешь, что лежало в той моей сумке, которую ты удачно проебала? Не знаешь? Я тебе скажу. Там была моя заначка. На чёрный день. Три штуки баксов. И сегодня этот чёрный день наступил. Тебе пиздец, Ершова. Я уже иду.
В трубке икнули, и бросили трубку. А я пошла, и на всякий случай проверила свою заначку в тумбочке.
На месте заначка. Куда она денецца?
Только Ершова об этом до сих пор не знает.
И никогда не узнает.
Ибо нехуй вестись на гороскопы.



@Мама Стифлера

Поездочка

Пролог.

Не всем и не всегда так везёт с братьями, как мне.
У кого-то ваще нет братьев.
В принципе, у меня тоже.
На этом можно было бы поставить точку, но ведь двоюродные братья тоже щитаюцца?
Так посчитаем же Бориса, уроженца микрорайона Старая Купавна, Ногинского района Московской области моим братом. Кровным. Да.
Боря достался мне в братья, потому что его мама – моя тётя.
Нет, не так.
Это я досталась Борьке в сёстры, потому что он старше меня на полгода. Но его мама всё равно моя тётя.
А ещё точнее – сестра-близнец моего бати.
Близнецы, а так же мы с Борей, встречаемся с частотой приблизительно раз в два года, когда тётя Галя наносит моему папе визит вежливости, и в прихожей начинается трогательное братание:
- Здравствуй, Бэн! – кричит тётя Галя, выдавливая слёзы из своих зелёных глаз, коими славна наша семья, и я в частности.
- О, Бэн… - тоже стонет мой батя, успевший внушительно подготовицца к визиту сестры, и незаметно отпихивает ногой под вешалку двухлитровую сиську «Очаковского»
- Бэн, я тебя люблю! – кричит тётя, и становится ясно, что свою сиську «Очаковского» она только что выкинула в мусоропровод, пока поднималась на наш второй этаж.
- И я тебя, Бэн! – восклицает батя, и лобызает сестринскую длань.
Мы с братом любили наблюдать за этими странными братаниями, и постепенно Бэнов в нашей семье стало уже четверо.
В том плане, что я тоже поймала себя на том, что кидаюсь на Борьку с воплями: «Бэн! Лобызни сестричку, каналья!»
И, конечно же, Боря отвечал: «Бэн! Ебать ты дурная тётка… Ну, хуй с тобой, лобызну тебя, тысяча чертей!»
Це была предыстория.
Теперь, собственно, сюжет.

- И вот что делать, а? Делать-то что? – истерически причитала моя маман, пропалив папино отсутствие, и прочтя записку, накарябанную папиной твёрдой рукой, несущую в себе следующую смысловую нагрузку: «Я уехал в Купавну, идите нахуй, я буду скучать»
Мне было тогда семнадцать, я была юна, черноволоса, аристократически бледна и способна на авантюры.
Поэтому, не сказав никому ни слова, уехала возвращать отца в лоно семьи.
Мне хотелось вернуться домой, держа батю под мышкой, небрежно кинуть его к маминым ногам, и сказать: «От меня ещё ни один мужик далеко не уходил!». И по-босяцки сплюнуть.
Дельная такая фантазия.
Приезжаю я в Купавну.
Зима. Холодно. Темно. Адреса не знаю. Помню всё только визуально.
Но микрорайон на то и микрорайон, что там все друг друга знали.
Через пять минут звоню в дверь, стоя на лестничной площадке пятого этажа.
Открывает мне хмурый Боря, и вопрошает сурово:
- У нас сегодня слёт юных и не очень юных родственников? Мама Ваша, смею надеяться, нихуя не припрёцца?
- Нет. – в тон ему, сурово отвечаю я, и требую: - Впусти, жопа замёрзла.
Сидя на тёплой кухне, допрашиваю брата:
- Батя у вас?
- Батя у нас.
Уже хорошо. Следующий вопрос:
- Батя в мочу?
- Батя в три мочи. Вместе с матушкой моей.
Угу. Ясно.
А теперь – самый главный вопрос:
- Песню про маленького тюленя пели?
И – искренне надеюсь, что нет. Нет, нет и ещё раз нет.
Борины веки устало прикрылись, и ответ я уже знала заранее:
- Пели, Бэн… Пели. Крепись.
Песня про тюленя это тоже отличительная черта Бэнов-старших.
С детства помню, что степень алкогольного опьянения близнецов градируется следующим образом:
Степень первая: все кругом Бэны, одни Бэны, и за это стОит выпить.
Ступень вторая: по мнению тёти, моя мама – старое говно, а по мнению бати – старое говно – её супруг. Дальше следует лёгкая потасовка.
Степень третья: дуэт бати и тёти исполняет народную песню «Маленький тюлень», после чего можно звонить наркологу, диктовать тому адрес, и готовить бабки на вывод родственной четы из запоя.

Песня маленького тюленя была уже исполнена, а это означало, что сегодня я батю домой не верну.
Что оставалось делать?
А ничего.
Оставалось идти в местный Дом Культуры, и звонить оттуда в Москву, дабы покаяться в своём побеге. Как оказалось, в бессмысленном побеге.
И ложиться спать.
Потому что поздно уже, потому что денег на нарколога нету, и потому что всё равно делать больше нечего.
Позвонили, вернулись, сидим на кухне.
Скрипнула старая дверь. На кухню, покачиваясь, вплыло тело моей тёти.
Боря поморщился, и даже не обернулся.
А я вежливо поздоровалась:
- Добрый вечер, Галина Борисовна.
Тело пристально на меня посмотрело, а потом ответило:
- Здравствуйте, барышня. Вы кто?
Понятно. Тюлень был спет не единожды. Ах, Боря… Ах, паскуда…
Я метнула на брата взгляд.
Брат повернулся к телу, и, жуя хвост воблы, сказал:
- С добрым утром, матушка. Посмотри, какую я девку домой притащил. Чернява, жопаста, мордата… Она будет летом нам помогать картошку окучивать, и жрёт мало.
Ярость благородная во мне закипела, но ответить брату я ничего не успела. Ибо тело приблизилось ко мне, подышало на меня спиртом, и изрекло:
- Не нравится она мне, сынок. Морда у неё нехорошая. Проститутка, наверное. Не пущу её к своей картошке!
Брат, обсасывая воблястую голову, пожал плечами:
- Ну и проститутка. Ну и что с того? Зато не дармоедка. Семья наша с голоду никогда не помрёт.
Тётино тело обошло меня вокруг, как новогоднюю ёлку, и продолжило допрос:
- А как Вас величать, барышня?
Я, широко улыбаясь, и демонстрируя нашу фамильную ямочку на правой щеке, честно призналась:
- Лидой величают меня, хозяйка. И Вы меня так зовите, мне приятно будет.
Тело нахмурилось, на челе её отразились какие-то попытки активировать мозг, но вот чело разгладилось, и тело пробурчало:
- Лида… У меня племянницу так зовут. Только она покрасившее тебя будет. Потому что вся в меня!
Ебать… Вот так живёшь-живёшь, и даже не подозреваешь, что твоей красотой тётя Галя из Купавны гордицца!
Тут Боря подавился воблой, и заржал неприлично.
И тело смутилось.
И тело ущипнуло меня за щёку.
И тело затряслось, и слёзы потекли по лицу тела.
И вскричало тело:
- Лидка-а-а-а-а!! ты ли это, племянница моя? Прости, прости ты тётку свою недостойную! Мартышка к старости слаба глазами стала, да ещё очки где-то потерялись… Прости!
Боря, добивая шестую бутылку пива, подсказал телу:
- Маман, ваше пенсне я третьего дня видал в хлебнице старой, что на балконе стоит. Подите, обретите пропажу свою. Кстати, можете и не возвращаться.
Тело тёти возмущённо затряслось, и воззвало к сыновьему почтению:
- Борис, не потребно в ваши юные годы с матушкой в подобном тоне общацца! Дерзок ты стал, как я погляжу…
Сын, нимало не печалясь, отвечал родительскому телу:
- Как вы глядите – это мы уже видели. И остроту Вашего зрения никто под сомнение не ставит. А всё ж, подите, маман, на балкон, и БЛЯ, ОСТАНЬТЕСЬ ТАМ! А ТО В ВЫТРЕЗВИТЕЛЬ СДАМ НАХУЙ!
Тело родительницы вновь оросилось обильными слезами, и оно послушно ушло на балкон.
- Суров… - вынесла я вердикт.
- Нахуй с пляжа. – туманно ответил брат. И добавил: - Пошли сегодня на проводы к моему другану? Напьёмся мирно, про тюленя споём…
Какая смешная шутка.
Но делать всё равно было нечего.
И пошли мы с Борей на проводы.

В армию уходил Борин кореш Матвей.
На груди Матвея рыдала и клялась в вечной любви девушка Бори.
Бывшая, как я поняла.
Потому что Боря в её сторону не смотрел, а всё больше на вотку налегал.
А я наслаждалась произведённым эффектом от своего появления в компании нетрезвых, очень нетрезвых юных отроков.
Ещё бы: моя юность, чернявость радикальная, улыбка приятственная и жопа в джинсах стрейчевых не могла оставить юнцов равнодушными.
Брат косо смотрел в мою сторону, вкушал вотку, и не одобрял моих восторгов.
Я танец зажигательный исполнила, я Вову с пятого дома лобызнула, я вотки покушала с братом, я с Матвеевским унитазом пошепталась, и, о, горе мне, я спела песню про маленького тюленя.
А капелла.
Душераздирающе.
И в тишине оглушительной раздался звон стакана, с силой поставленного на залитую вином скатерть, и голос брата прогремел:
- А ну-ка, быстро пошла спать, собака страшная!
И потрусила я спать.
Но не дотрусила.
В тёмной прихожей я ткнулась головой в чьё-то туловище, и огрызнулась:
- Хуле стоим? Не видим, что дама едет? Пшёл отсюда!
В прихожей зажегся свет, и взору моему открылся чудесный вид: подпирая головой потолок, надо мной нависал циклоп.
Циклоп смотрел на меня одним глазом, и глаз этот красноречиво говорил о том, что щас мне дадут пизды.
Я хихикнула ничтожно, и потрусила обратно к брату.
Боря, судя по всему, тоже был не прочь осчастливить меня пиздюлями, но в меньшей степени.
Ничего не объясняя, я прижалась к Бориному боку, и сунула в рот помидор.
Зря я надеялась, что циклоп мне померещился. Зря.
Ибо через полминуты он вошёл в комнату, и наступила тишина…
Ещё через полминуты из разных углов стало доноситься разноголосое блеяние:
- Ооооо… Ааааааа… Пафнутий… Здравствуй, Пафнутий… Какими судьбами, Пафнутий? Рады, очень рады, Пафнутий…
И Боря мой побледнел, тихо прошептал: «Привет, Пафнутий…», и тут поймал взгляд циклопа, устремлённый на его, Борин, бок, к которому трогательно жалась я и помидор.
И побледнел ещё больше.
И синими губами прошептал:
- Пиздося ты лишайная, только не вздумай щас сказать, что ты Пафнутия нахуй послала… Отвечай, морда щекастая!
Я опустила голову, и быстро задвигала челюстями, пережёвывая помидор.
Боря зажмурился, и издал слабый стон.
Я проглотила помидор, и гаркнула:
- Здравствуйте, Пафнутий!
Циклоп хмуро окинул взглядом притихшую тусовку, и совсем по-Виевски, ткнул в мою сторону перстом:
- Ты!
Я нахмурила брови, и спросила:
- Чё я?
Циклопу не понравился мой еврейский ответ, и он добавил:
- Встала, и подошла ко мне!
Брат мой начал мелко дрожать, и барабанить пальцами по столу. В этой нервной барабанной дроби мне почудился мотив «Маленького тюленя».
А во мне стала закипать благородная ярость. Потому что я – москвичка. Потому что моего папу в своё время в этом сраном захолустье каждая собака знала, и сралась на всякий случай заранее. Потому что я – Лида, бля!
И я встала в полный рост.
И сплюнула на пол прилипшую к зубам помидорную шкурку.
И я подошла к циклопу, привстала на цыпочки, и, прищурившись, толкнула речь:
- Ты в кого пальцем тыкаешь, сявка зассатая? Ты кому сказал «Поди сюда»? Ты, чмо, хуёв обожравшееся, быдло Купавинское, ахуел до чертов уже? ПОШЁЛ ТЫ НАХУЙ!
В тишине кто-то пукнул, и тихо скрипнула форточка.
Матвей по-солдатски съёбывал через окно.
На Борьку я даже не смотрела.
Циклоп молчал.
Я воодушевилась, и добавила:
- Свободен как Африка. Песду лизнуть не дам, не надейся.
Через секунду на меня обрушилось чьё-то тело.
Тело пахло братом и сероводородом.
Тело схватило меня за чернявые локоны, и потащило к выходу.
За спиной стоял рёв:
- Убью шалаву нахуй!!!!!!
А меня несло течением по лестнице, и вынесло в сугроб…
В сугробе было мокро, холодно, пахло братом и сероводородом…

…Через час я и мой неадекватный батя мчались на такси в Москву.
В ушах звенел голос Борьки, срывающийся на визг:
«Идиотка! Дура, мать твою! Ты на кого пальцы гнёшь, овца, отвечай? Это ПАФ-НУ-ТИЙ! Понимаешь, а? Нихуя ты не понимаешь! Я тебе по-другому объясню: ПИЗДЕЦ МНЕ ТЕПЕРЬ, ДУРА!!! Хорошо, если только почки отстегнут! Ты щас свалишь, а мне тут жить! Скотина, бля…»
Из всего вышесказанного я поняла только одно: что циклоп очень крут, и Борю отпиздят за то, что я Пафнутию малость надерзила.
Надо было исправлять ситуацию.
И я пихнула спящего батю в бок:
- Пап, а я Боряна подставила…
Папа молчал.
- Па-а-а-ап, а Боряну теперь пиздец…
Папа молчал.
- Па-а-а-ап, я тут на местного авторитета навыёбывалась… Чё делать, а?
Папа открыл глаз, и сказал водиле:
- Разворачивай парус, кучер…

Эпилог.

- О, Бэн…
- О, мой Бэн…
- Споём «Тюленя», Борис Евгеньевич?
- Споём, Лидия Вячеславовна!
И мы поём про маленького тюленя.
И мы всё равно друг друга любим.
Но в Купавну я больше не езжу.
Потому что я послушная дочь, и очень хорошая сестра.
Потому что я люблю своего папу, и брата.
Потому что в Купавне когда-то жил Пафнутий.
И потому что контролировать эмоции я с тех пор так и не научилась…

© Мама Стифлера