September 12th, 2008

ПЕРВОЕ НАШЕСТВИЕ

Наполеон слез с лошади, обошел лошадь сзади и заглянул ей в глаза.

— Свинья! — громко сказал Наполеон.

— Сам дурак! — не растерялась лошадь. Они постояли немного, переминаясь с ноги на ногу. У лошади ноги были длиннее. У Наполеона их почти не было. Зато у него имелись шпоры.

— Да ты сам посуди… — опять стала оправдываться лошадь. — Страна большая, а дорог нету. Дорог нету, а указатели стоят. Указатели стоят, а понять ни хрена нельзя…

— Сука! — взвизгнул Наполеон. Пока лошадь излагала, здоровенный русский комар укусил его и, избегнув пощечины, улетел на восток, наверняка с доносом Кутузову. — Падаль степная! Я на хера тебе компас повесил?! Я на хера тебе шоры снял?! Чтоб ты, гнида рейтузная, в Сибирь меня увезла?!!

— Спать меньше надо, — равнодушно сказала лошадь. Она была всего лишь транспортом, и прекрасно это понимала. Наполеон же был великий полководец, в чем ни он, ни лошадь также не сомневались. Однако, действительно, спать можно было и поменьше. Как и все полные коротконогие люди, Наполеон очень много ел в дороге, и поэтому много спал, качаясь в седле, и неутомимая нормандская лошадь сама прокладывала курс, полагаясь то на звезды, то на местное авось, а то и просто ломилась туда, где трава была гуще. Армия отстала от них еще на границе, где суровые русские таможенники сначала оштрафовали Наполеона за незаконный ввоз пушек, знамен и барабанов, а затем, когда начальнику таможни стала ясна цель такого массового посещения, всю армаду во главе с Даву и Мюратом прогнали палками. В итоге Наполеон пошел брать Москву один, с дюжиной носовых платков и полупустой табакеркой в кармане. Впрочем, за спиной у него сидела маленькая ручная обезьянка, которой откупился от набега турецкий султан. Но глупое животное только таращило зенки и беспрестанно сморкалось в спину хозяину.

— Привал! — процедил Наполеон, расстелил на земле плащ и улегся, положив обезьянку под голову.

— Пливал! — пискнула картавая обезьянка, и через минуту оба захрапели так, что двумя метрами ниже поднялась по тревоге и тихо ушла в другую нору боязливая семья кротов.

Лошадь внимательно посмотрела на спящих и осторожным движением задней ноги вытащила из седельной сумки фляжку. Отхлебнув, она сунула фляжку обратно, икнула и пошла к речке запить. Хитрый русский рак, сидя в воде возле самого берега, вытянул клешню вперед, закрыл глаза и напрягся. Уж кого-кого, а толстых французских лошадей не кусывал даже его папаша, известный речной хулиган, отнюдь не даром носивший кличку Чертовы Ножницы…

-…Докладывай! — буркнул Михайла Ларионыч Кутузов, не глядя на агента и не переставая скрипеть по бумаге пером. Комар сел ему на ухо, воздел лапки и горячо зашептал:

— Втроем идут! Он, лошадь и обезьянка. Одна шпага у них и два кастета. У лошади изжога от нашей травы, у обезьянки блохи, у самого — первая группа, резус положительный…

— Сколько их, говоришь? — устало опустив веко, переспросил фельдмаршал. Единственный глаз его с удовольствием укрылся веком и перестал вращаться.

— Трое, вашсясь! Блох не считаю, они наши.

— Плохо дело, — промолвил фельдмаршал. — Трое на одного — это плохо. Я бы даже сказал — херово. Я бы даже сказал… Ну да ладно…

После грандиозной попойки по случаю прибытия в ставку государя, после двух тысяч бочек водки при полном отсутствии даже сухарей, после диких плясок и пьяных хороводов в составе дивизий, после того как весь порох ушел на фейерверки, после того как пьянехонький государь, стоя на карачках и желая поблевать без свидетелей, приказал армии самораспуститься — Кутузов остался в поле абсолютно один, без армии, без припасов и без ботфорт, которые он совершенно напрасно поставил на горячую крестьянскую печку.

— Один в поле, да к тому же глаз вон… — Кутузов поднял голову и посмотрел в зеркало. Из зеркала на него с немым укором глядел старый похмельный дедушко, ряженый фельдмаршалом, со здоровенным комаром на оттопыренном ухе. Вздохнув, он убил комара и вновь принялся писать отчет в Петербург о проделанной тяжелой работе, о дьявольски хитром плане по окружению неприятеля, о полном разгроме упомянутого неприятеля и о позорной его капитуляции на фоне отсутствия собственных потерь. Все бумаги предстоящих кампаний Кутузов привык составлять заранее. Присовокупив к докладу также просьбу о высылке железной клетки для содержания плененного французского императора, “в виду полного его помешательства на почве утрат, посему дик стал неимоверно и на людей с зубами кидается, такожде и две малые клетки для маршалов его, коих вид столь ужасен, что без клеток несть смысла везти оных через всю страну во избежание выкидышей у крестьянок и эпидемии детских заиканий”, Кутузов вышел во двор, опустил письмо в ящик и попытался вытащить саблю. И опять ржавая сабля не поддалась ни силе, ни уговорам.

— Вот ведь говно! — сказал Кутузов не столько во гневе, сколько для истории, и пошел искать дубину. Дубина сразу же бросилась ему в глаза, потому что стояла посреди двора и моргала.

— Седлай коня! — бросил фельдмаршал. Дубина, визжа на поворотах лаптями, понеслась исполнять.

Через полчаса фельдмаршал был готов к боевым действиям любого рода, будь то преодоление водных преград по дну или рукопашная схватка один на один с танковым взводом. Только листовой меди было на нем два пуда, да бочонок пороху на спине, да три маленьких ружьишка, да одно большое на колесиках, да мешок картечи, да пуленепробиваемая чугунная треуголка, да связка шпицрутенов, да два боевых знамени и одно трудовое, да походный комод, да семь бутылочек с семью морсиками, да… Короче, ноги у коняшки подломились, и все перечисленное, включая фельдмаршала, рухнуло в пыль пред ясны очи молодого дубины, который по предписанию должен был шагать впереди с личным штандартом командующего.

— Один-ноль в пользу врага. — послышался из пыли старческий голос. — Наступление, ядри его, захлебнулось. Победа, ядри ее, отодвинулась…

…Толстая лошадь покорителя Европы подошла к воде и окунула в нее свою потную харю. Последовавший за этим крик толстой лошади покорителя Европы был столь впечатляющ, что сам покоритель едва не запятнал свой мундир, а его ручная обезьянка напрудила больше собственного веса. Удалец-рак, держа марку, поболтался в воздухе с вопящей лошадиной мордой, затем отцепился и улетел в реку. Там его ждали всеобщий рачий восторг и безмолвное восхищение гарема. Лошадь же, шатаясь на ветру, постояла немного и со стуком упала на землю. Паралич пробил ее от хвоста до носа. “Вот как бывает!” — успела подумать лошадь, и другой паралич пробил ее от брюха до лобной кости.

Через полчаса неудачных попыток завести свой транспорт Наполеон спрятал в рюкзак клизму, нашатырь и скипидар, сел на камень и предался отчаянию. Кампания, merde, была проиграна. Победа, merde, впервые обходила его стороной.

— Merde! — воскликнул Наполеон. — Проклятая страна! Засраные раки! Чертов Кутузов!

В соседних кустах обиженно крякнули. “Говно французское!” — пробормотал Кутузов, но из кустов не вылез. Он был пожилой человек и действовал с максимальной осторожностью.

— Кто говно французское? — вопросил Наполеон, прекрасный слух которого был отцом многих его побед. Кусты промолчали.

— А чье говно говорит? — поинтересовался Наполеон, вытягивая из ножен острую жиллетовскую шпагу. Кусты вздохнули. Затем из них поднялась утыканная ветками седая голова, снова вздохнула и почесалась сморщенной стариковской рукой.

— Шел бы ты отсель, куртизан европский! — посоветовал Кутузов. — Страна у нас дикая. Не ровен час, похлебку из тебя сварим.

Наполеон с удивлением оглядел дедушку-лесовичка и бросил шпагу обратно в ножны. С детьми и престарелыми он не воевал.

— Кто такой? Сусанин? Распутин? — высокомерно спросил Наполеон.

Вздохнув в третий раз, Михайла Ларионыч засучил рукав и издали показал татуировку. Наполеон прочитал и опять удивился.

— Так вот ты каков! — задумчиво сказал Наполеон. Шпага его снова потянулась к руке.

— Дикая страна, ой дикая! — сокрушенно покачал головой Кутузов. — Может, и варить не станем. Может, и сыроедом сожрем, вместе с булавкой твоей.

— Да ну-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у!.. — протянул Наполеон. Непривычный к российской пище, животик его подвел, но шпага его сверкнула в воздухе и, отсалютовав противнику, изготовилась к бою.

— Да ты погоди! — без труда сморщил свое старческое лицо Кутузов. — Давай хоть поговорим немного. Я говорю, чучелу из тебя сделаем и в политехническом музее поставим. А ты что скажешь?

— Старый пердун! — гордо сказал Наполеон. Он был забывчив и горд. Он понял, что противник вызывает его на словесную дуэль, и не собирался лезть за словом в карман. — Старый одноглазый пердун! Пердун старый одноглазый!

— Пердун, — согласился Кутузов. — Одноглазый, это верно. Да и тот минус три. Это правда. Один-один. А вот ты, батюшка, ногами-то столь короток, что мужскому естеству твоему находиться как бы вовсе и негде.

— Пердун! — пренебрежительно сказал Наполеон. В диспуте он привык обходиться одним аргументом. Остальные ему заменяли неприличные жесты и огромное презрение к оппоненту. — Сын пердуна! Муж пердуньи! Отец двух маленьких пердунят!

— Трех, — поправил его Кутузов. — Трех, батюшка. Сколько у тебя извилин в мозгу, столько у меня и детей. А у тебя детей нету и быть не может, потому что ты, батюшка — мерин двухвостый. Два-один. И России тебе не видать, потому что глазки зело жиром заплыли. Три-один. И на Святой Елене тебе скучно будет, потому что это остров, и кино туда не возят. Три с половиной-один. А кто в Москву со спичками придет — тому весь коробок в зад вобьют. Ха-ха! Пять-один. А кто…

— Умри, старик! — вскричал император. Длинная шпага его сверкнула в лучах воинской славы, а левая, менее короткая, нога напряглась для прыжка. Которого, впрочем, не последовало.

— Огонь! — коротко скомандовал Кутузов, и тяжелая сосновая дубина опустилась на голову французского императора. Переступив лаптями, молодая русоволосая дубина замахнулась еще раз.

— Отставить! — сказал Кутузов. Дубина повиновалась и опять замерла в абсолютно древесной позе, ничем не отличаясь от стоящих кругом деревьев. На груди молодого дубины висел скворечник, старые изношенные лапти дали побеги, из прорехи в штанах выглядывали мышки-полевки.

— Маскировка! — молвил, обращаясь к потомкам, Кутузов. — Сиречь, военная мимикрия. Сиречь, основа всех ратных искусств. Плюс дубина народной войны. Плюс бескрайние просторы. Итого — победа! Сиречь, виктория.

— Ура! — подтвердила дубина народной войны. Она сама была из-под Тамбова, где ходила в учениках матрешечника, который отдал ее вместо себя в солдаты, которыми командовал Кутузов, который с детства не любил французов,

Которые похожи на свиней,

Что спят в болоте собственных слюней,

Что спят и видят куль с чужим добром,

Но вместо этого получат в лоб огром-

Ный хрен и тридцать два пинка

От русского большого мужика!

И будет далее цвести страна Расея

На тех равнинах, где Господь ее посеял!

Прокричав эту горделивую песню, Кутузов спрыгнул с поверженного французского венценосца и впервые за всю кампанию утер пот. За толстой тушей поверженной лошади французского венценосца кто-то глупый слишком громко захлопнул пасть и икнул.

— Появись! — велел Кутузов. Обезьянка вышла с поднятыми руками.

Сумма гримас на ее личике выражала полное подчинение победителю, огромное желание извиниться и горячую просьбу немедленно обгадить лежащего на земле бывшего хозяина, который вверг ее, честную обезьянку, в столь неудачную войну с таким мощным полководцем. Кутузов с сомнением оглядел ее и покачал головой.

— Иди в жопу! — милостиво сказал он. Мелко кланяясь, обезьянка удалилась в сторону Баренцева моря. Сразу же забыв о ней, Кутузов повернулся к Наполеону. Но тут из-за бугра послышался цокот копыт, визг тормозов и хлопанье дверей.

— Ба-ба-ба! — пьяненький государь Алексан Палыч вырулил через кусты к полю недавней битвы с рюмкой водки в одной руке и связкой орденов в другой. Улыбнувшись и отдав честь, Кутузов наклонил шею для орденов и открыл рот для водки.

— На! — сказал государь Алексан Палыч, вливая водку и вешая орден. — На, миленькой!

Наполеон с трудом проглотил водку и потрогал надетый орден. Приподнявшись, он вдруг снова увидел Кутузова, показал на него пальцем и заплакал, тряся ушибленной головой.

— Я т-тебе! — погрозил Кутузову его собственный государь. Кутузов изумился.

— Дык… Спозвольте… — он изумился еще больше, и единственный глаз его, сойдя с орбиты, вылупился на самого себя. — Я ж… Мы ж…

— А то!! — гневно закричал пьяный русский император, помогая подняться полуубиенному французскому. — Какой сейчас год, дурень?!

— Ды как какой… Он же…

— Бланманже! — заорал государь, высочайше топая ножкой. — Фаберже! В неглиже! Одиннадцатый год, одиннадцатый! Думать надо, прежде чем бить! Думать!

Он был прав, этот простой, но неглупый русский царь. Попытки опередить историю ничего, кроме смеха, вызвать не могут. Кутузов явно поторопился. Но поторопился и Наполеон.

— Что, трудно было еще годик обождать? — укоризненно спросил его Александр. Наполеон всхлипнул и прикрыл ордена рукой. — Не бойся, не отберу… Ну, не плачь, не плачь, хватит! На будущий год приезжай, тогда повоюем. А пока не время. Год не тот. Предпосылок нету. Историки засмеют. Тушь вытри. Учебники, вижу, плохо читал. Мою помаду возьми, дарю. И думать надо почаще. Слабительное принимай. И лыжи сними. Не видишь — лето кругом? Костюм у тебя хороший, за выкройку трех баранов даю. А мы-то, дураки, ширинку застегнутой носим. Как погода в Париже, не каплет? Людовики не беспокоят? Сзади тоже в соплях, на, моим вытрись. Эй, Господи! Браток! Солнышка бы нам! Гулять желаем! Эй, ты, рыжий, сюда неси!

Сверкая засаленной кепкой, из-за бугра вылетел с подносом Ленин. На подносе искрилось гранями целое озеро водки, могучие подтяжки вождя крепко прижимали к телу целую охапку зеленого ворованного лука, узенькие монгольские глазки лучились праздником. Следом за ним, хлопая себя по запыленным бедрам, улыбчивой толпой шли Геринг, Перикл, Бухарин, Софья, полдюжины Пиев, Соломон, три Карла, Гагарин, Микки Маус и Глазунов. Два последних несли на римских носилках Рузвельта. Рузвельт держал в руках портрет Крамарова и улыбался шире других…

-…Лэхаим! — сказал Александр Первый и первым поднял свою рюмку.

— Пгозит! — захихикал Ленин и чокнулся с ним налитой до краев кепкой.

— За вас, шановни добродии!! — покачнулся на носилках Рузвельт.

Все выпили и, включая Софью, крякнули. И посмотрели на двух полководцев. Те все еще дулись, не глядя друг на дружку.

— И это пройдет! — сказал Соломон, засмеявшись. И он, черт его дери, опять угадал…

(С) Евгений Шестаков

Чудный ящик

99Этот город улыбался солнцу. Широкие улицы, постаревшие, но опрятные дома, газоны и парки. И люди в городе были хорошие. И Василий тут жил очень хорошо. Тогда он ходил без шапки, работал в Хозяйстве Изделий, имел деньги. В тот день он шёл домой, чтобы поесть вкусного и похвастаться первой зарплатой перед родителями. Его душа пела. Он получил много. Гораздо больше, чем рассчитывал, и это было неплохо. Теперь хотелось купить что-нибудь. Ценное и нужное. Василий знал, где есть такое.

Лавка называлась «Подарки и Механизмы». Василий заходил туда с детства, которое кончилось не так уж и давно. Он приходил и восторженно разглядывал, гуляя в полумраке между полок и стеллажей. А дедушка-продавец покашливал и посмеивался в усы. И спрашивал: «Что, Василий, ассигнации завелись? Выбрал механизм?» А Вася отвечал: «Не-а… я еще не работаю… а родителям не до глупостей». И дальше смотрел. Чего тут только не было! Мастера со всего города приносили сюда Механизмы для продажи. Тут были и шагающие стулья Чехова, и Регуляторы Иванова, и машины близкого времени, и ускорители Браггса, и даже Активаторы Первых Шагов Хагина! Тикали на полках Часы Жизни, тихо пели на разные голоса Алюминиевые Рыбки Эм, шипели в контейнерах коты Шредингера, гудели частотные преобразователи материи и скрипели глаза кибернетических черепах Эдисона. Василий еще не знал, что он купит. Наверняка, появилось что-то новенькое. Он ведь не был здесь уже год.

- О, Василий! – обрадовался продавец. – Дорос-таки до Механизмов. Сегодня купишь. И деньги твои я чую в кармане, хе-хе-хе…
- Да ну! – не поверил Вася.
- Гляди ж… - старик извлёк из ноздрей два металлических предмета. – Нюхалки Безногова, хе… полезнейшая вещь для торговли, деньги чуют.
- Спасибо, меня это не очень интересует.
- Верю. Что же тебя интересует, юноша? Очки Извращенца, Рогатки Пагубности или, может, - дед перешёл на шёпот, - Мыши Сорокина?
- Нет! Что вы! – Василий даже покраснел. – Я хотел бы посмотреть новинки…
- Воля твоя… Секундочку… - продавец исчез под прилавком и вскоре появился с большим деревянным ящиком в руках. Осторожно поставил перед Васей и протер тряпочкой крышку. Тоже осторожно.
- Что там?
- Механизм Кватермейна!
- Никогда о таком не слышал…
- Ну, немудрено… хе-хе… чему сейчас только в школах учат? Старик Кватермейн заезжал в наш город на третий день после новолуния. И оказал большую честь, подарив одно из своих изобретений.

Продавец открыл ящик и вынул некрупный, величиной с курицу, Механизм. Тот засучил лапками по гладкой поверхности, задрожал и осторожно покрутил линзами. Василий слегка коснулся его сегментарного тела, и Механизм вопросительно застучал клешней по столу.

- Не любит он открытого пространства. В ящике всё сидит, хе-хе… - торговец закинул устройство обратно и прикрыл крыжечку. – Вот смотри, тут дырки просверлены… он через них и смотрит, удобно очень, а доставать его и не надо. Не любит. Ну что, возьмешь?
- Наверное… - Василию приглянулась эта вещь. – А… для чего он?
- Хе-хе… Ну ты спросил! Да кто ж его знает для чего! Безумец Кватермейн большой оригинал, но недовольных его Изделиями ещё не было. Бери, разберешься быстро.
- Ладно, - махнул рукой Василий. - Сколько он стоит?
- Как и всё в моём магазине, - старик улыбнулся, - ровно тысячу сто одиннадцать.

Тащить было тяжело. Руки быстро устали, да ещё Механизм Кватермейна начал ворочаться. Василий поставил ношу на вовремя подвернувшуюся скамейку и вытер пот. И заметил на ящике две лямки, как у рюкзака. На спину он сел, как будто всегда там был. Василий чувствовал себя самым счастливым в мире человеком, шагая по залитому солнцем городу и слушая механическую возню за спиной.

Девушка сидела на скамейке, читала книжку. Васин взгляд будто прилип к её белокурой прическе, а затем плавно перетёк на загорелые ноги в сандалиях из металла. Ящик за спиной вдруг дёрнулся и Вася впервые услышал голос Механизма. Он говорил внутри головы, приятно щекоча кору мозга. Даже захотелось почесаться.

«Подойди к ней и скажи, что Воля – это высший космический принцип».

- А дальше?

«Дальше – услышишь» - загадочно ответил Механизм.

Василий неуверенно подошёл к молодой красавице. Она не прервала чтение. «А будь что будет!» - решил Вася и выпалил:
- Воля – это высший космический… э…
«Принцип»
- Принцип!
- Согласна, а вы кто? – её глаза иронично оглядели человека с дурацким ящиком на спине.
«Я без ума от Шопенгауэра»
- Я без ума от Шопенгауэра! – повторил Василий и присел рядом с ней.
- Как здорово! И я тоже. Елена, - представилась девушка и показала название книги. «Шопенгауэр» прочитал Василий название.
«Дальше сам» - и Механизм утих.

И Василий подружился с Еленой. И дружил с ней довольно долго, пока Механизм не посоветовал ему жениться. На ней. Василий не имел ничего против. Он всегда слушал советы Механизма потому, что тот был добрый и знал как сделать лучше и как лучше не делать никогда. Например, один раз он сказал не ходить в Хозяйство. Вася поворчал, но всё же остался дома, и Елена на него ворчала весь день, потому что Вася получит теперь меньше денег. Зато новый экспериментальный троллейбус, на котором Василий обычно добирался до работы, взорвался из-за буйства двигателя. И так во всём. Потом родили трёх детей. Вася и Елена. Механизм не вмешивался.
Захотели купить дом. Елена на холме мечтала. Там свежий воздух и лучший вид на пространство. А Механизм сказал: на горе не надо, только под горой и только с западной стороны. Василий послушался. А Елена – нет. Она кричала ему в лицо, брызгала слюной, грозилась разбить «чёртову игрушку», а Вася ударил за это. И остался без жены и без детей. Они теперь жили на холме в большом доме, а Василий внизу в тесной комнатушке. Он немного злился за это на Механизм. А через месяц на территорию Хозяйства Изделий упала баллистическая ракета с ядерным зарядом. Ударная волна сдула всю растительность и здания с вершины и восточной стороны холма. Елена и дети погибли, а Василий нет. Он не пострадал ни от теплового излучения, ни от ударной волны – он был в тени холма. Не подцепил ни одного лишнего рентгена. Ветер дул в другую сторону.
Так они с Механизмом остались одни, а потом над оплавленными руинами закружился серый мерзкий снег. Город умер и больше не улыбался солнцу.
И Василий ушёл, но это уже другая история… Я обязательно продолжу её.

©Александр Шишковчук aka Склеп